— Я достаточно взрослая, чтобы отвечать за свои поступки, — сказала она.

Глаза у него потемнели.

Кажется, пришло время нам расстаться, подумала Руфь. Но ей хотелось разойтись мирно. Кроме того, эта выставка… Она зависит от него.

В следующие дни Руфь заметила, что у нее часто меняется настроение. От робости до эйфории. Это напугало ее, и она с головой ушла в работу. Писала, видя в живописи единственное спасение.

После возвращения в Берлин Руфь однажды целый день просидела в галерее в ожидании, когда АГ освободится от разговоров по телефону. Секретарша куда-то вышла, и она случайно увидела папку с собственными договорами и контрактами. Она открыла папку и стала наугад листать документы.

Неожиданно она наткнулась на приглашение выставиться в Осло в самой известной галерее. Письмо было написано три месяца тому назад. Руфь охватило незнакомое чувство. Не бешенства, нет, скорее, тревоги. Сильной тревоги. Когда АГ кончил говорить по телефону, она с бьющимся сердцем показала ему это письмо.

— Почему ты ничего не сказал мне о приглашении из Осло?

— Оно не представляет никакого интереса, — небрежно ответил он, не глядя на нее.

— Для меня представляет, и очень большой, — сердито сказала она.

— Сядь! — надменно приказал он.

— Ты должен был ответить, что я согласна!

— Тебе не справиться с двумя выставками в один год, а выставка в Париже осенью восемьдесят четвертого более важна, чем выставка в Осло.

— Как ты смел скрыть это от меня? Решить все от моего имени? Ты знал, что я готова многим пожертвовать ради выставки в Осло, — зло сказала Руфь, схватила трубку и набрала номер телефона, указанного в письме.

Как ни странно, АГ не пытался остановить ее, он отвернулся и достал что-то с полки у себя за спиной.

Она говорила недолго, но четко и ясно. Поблагодарила за приглашение, согласилась принять его и извинилась, что так долго не отвечала.

— Очень глупо, это означает, что ты будешь не жить, а только работать, — спокойно сказал он.

Она не ответила, попрощалась и ушла.

Следующие две недели она его не видела. Потом он позвонил ей и сказал, что ему удалось перенести выставку в Париже на февраль следующего года.

Очевидно, он забыл, что они поссорились, и постепенно все вошло в прежнюю колею.

Душным августовским вечером 1984 года Руфь надела вечернее платье, чтобы идти с АГ в оперу — они хотели отпраздновать десятилетие ее жизни в Берлине.

Зазвонил телефон.

Руфь не сразу узнала голос Мерете, взволнованный и резкий. И не сразу поняла, о чем Мерете толкует ей.

— Тур на большой скорости врезался на моторке в прибрежные камни. Уве повез его в больницу. Да, это очень серьезно. Его выбросило из лодки.

Руфь позвонила АГ, но узнала, что он уже выехал за ней. Дрожащей рукой она написала ему записку, которую прикрепила к входной двери, потом выбежала на улицу и остановила такси. Лишь проходя регистрацию в аэропорту, она сообразила, что у нее нет багажа. К счастью, после возвращения из Парижа она еще не вынула из сумочки паспорт.

В самолете к ней вернулась способность думать. Собственно, в эти дни Тур должен был приехать к ней в Берлин. Но из-за того, что она кончала большую картину, она отложила его приезд на неделю.

Она попыталась представить себе моторку, несущуюся по морю на большой скорости. И с еще большей скоростью врезавшуюся в прибрежные камни. Попыталась представить Тура с разбитой головой. Но первая школьная фотография Тура милосердно заслонила эту картину. У него не хватает только передних зубов. Но теперь зубные врачи научились творить чудеса. Все не так страшно. Совсем не страшно. Через минуту нахлынувшая тошнота заставила ее выбежать в уборную.