— Нет, Йорген, они еще мокрые. — Руфь хотела запихнуть в сапоги новую газету.

Но, Йорген не желал ничего слышать, он выхватил сапог у неё из рук и быстро надел его. На мгновение Руфью овладела усталость. Как будто был поздний вечер. Пусть делает что хочет.

Они пошли в хлев. Йорген легко доставал сено, торчащее из люка в потолке, и скидывал.

Пока Руфь то наклонялась за сеном, то снова выпрямлялась, а сухие стебли кололи ей руки, ее взгляд упал на пыльное окно хлева. Солнечные лучи, осветив паутину, преобразили ее. Сделали прекрасной. Пыль золотилась в луче над двумя дохлыми мухами. Мухи казались черными бусинами.

И все это благодаря свету, подумала Руфь и распрямилась. Свет все заставляет выглядеть по-другому. И наверное, никто в мире, кроме нее, не догадывается об этом.

На подоконнике валялся сломанный велосипедный звонок. Паутина и звонок выглядели единым целым. Эта картина была до боли знакома, словно Руфь сама написала ее!

Неожиданно у нее перед глазами возник городской мальчик с велосипедом. Она услыхала резкий велосипедный звонок. Его большой палец нажал на рычажок звонка, и мальчик положил звонок на подоконник. Потом поверился к ней лицом и засмеялся. Его смех был тихий, как дыхание.

Руфи захотелось удержать эту картину, запомнить и унести с собой. Запомнить краски, паутину, сеновал и мальчика — все, как было сейчас.

Но картина исчезла. И она снова услышала, как пыхтит Йорген, доставая из люка сено.

Глава 7

Горм стоял перед ними, он только что произнес эти роковые слова.

Отец еще не закончил читать газеты после обеда. Сказать это пришлось потому, что мать хотела заранее послать приглашение своим родным, жившим на юге страны.

— Я не хочу конфирмоваться.

— Но Горм! — Голос матери слегка дрожал.

— Что еще за выдумки? — Отец сложил газету.

Горм стоял перед родителями, но больше ему было нечего сказать им.

— Отвеча-ай! — Спокойный голос отца не предвещал ничего хорошего. Горму показалось, что отец не случайно растянул «а» в этом слове.

— Это решено уже давно, — неуверенно сказал Горм. И тут же вспомнил, когда именно он это решил. В тот день он бросил камень, попавший девочке в голову, а мать сказала, что уедет из дома после того, как все трое детей пройдут конфирмацию.

— И кто же принял это решение? — спросил отец.

— Я.

— Ты никогда не говорил об этом, — сказала мать.

— Меня никто не спрашивал.

— Не дерзи матери!

— Извините.

Горм переступил с ноги на ногу.

— Конечно, ты конфирмуешься, — сказала мать громким, высоким голосом, каким всегда говорила, когда боялась, что отец «неправильно поймет ее», как она это называла.

— Нет, — сказал Горм, глядя в пол.

Мать заплакала, ее беспокоило, что скажут тетя Хелене и дядя Густав. Он был пастором в Сёрланне, и они оба приезжали на конфирмацию и Эдель, и Марианны.

Горм стоял между столиком с приемником и креслом отца, заложив руки за спину.

— Я не буду конфирмоваться!

Марианна и Эдель спустились из своей комнаты и приняли участие в разговоре. Эдель смотрела на Горма с невольным восхищением. Марианна сперва молчала. Но когда мать крикливым голосом объявила, что с детьми уже невозможно иметь дело, она встала рядом с Гормом и взяла его за руку.

— По-моему, замечательно, что он не хочет никого обманывать ради каких-то подарков. Нам с Эдель тоже следовало проявить мужество и отказаться.

— Марианна, твоего мнения никто не спрашивал, — сказал отец.

— А я думала, у нас семейный совет!

— Горм высказал свою точку зрения, но это еще не значит, что и ты получила право голоса.