— При чем тут право голоса?.. Нет, но…

— Значит, договорились. — Отец медленно повернулся к Горму.

Целую вечность серые глаза отца были прикованы к Горму, которому оставалось только выдержать этот взгляд.

— В субботу мы с тобой вдвоем поедем в Индрефьорд. Сегодня была пятница.

— Передавали, что погода будет плохая, по-моему, вам не стоит ехать, — вмешалась мать.

Отец не ответил ей. Его взгляд все еще был прикован к Горму.

— Возьми побольше теплых вещей. И сапоги, — сказал он и наконец снова развернул газету.

Горм кивнул. Но лишь поднявшись в свою комнату, он понял, что он сказал родителям. Теперь они с отцом едут в Индрефьорд. Вместе. Только вдвоем. Такого раньше не случалось.

Остаток дня он провел в страхе перед предстоящей поездкой. В конце концов он так устал от этого, что уже думал, не сказать ли матери, что согласен на конфирмацию. Ведь в этом нет ничего особенного, все проходят конфирмацию. Почему бы и ему не пройти? Но он не мог заставить себя произнести эти слова. Это было бы равнозначно потере самого себя. Сперва проявить такую решительность, потом отступить… Он не мог этого себе позволить.

В машине отец расспрашивал его о школе. Нравится ли ему там? Кто преподает математику и норвежский? А гимнастику? Горм отвечал как мог. Да, конечно, школа ему нравится. Он называл имена преподавателей, и отец кивал, не отрывая глаз от дороги. Машина подпрыгивала на ухабах.

Горм ждал, что отец заговорит о том, что ему следовало бы играть в футбол. Но отец не заговорил.

— У тебя много друзей?

— Нас в классе тридцать.

— Все не могут быть друзьями. — Отец улыбнулся.

— Ах, в этом смысле! Нет, конечно. Я дружу с Турстейном.

— А еще с кем?

— Больше ни с кем.

— Тебе этого достаточно?

— В общем, да.

— Почему он редко бывает у нас?

Конечно, плохо, что Турстейн редко бывает у них. Горм понимает, что должно быть иначе.

— Что вы делаете, когда бываете вместе?

— Ходим в кино. Готовим вместе уроки. Математику. Проверяем, кто как выучил иностранные слова. Словом, готовим уроки.

— Дома у Турстейна?

— Да.

— Почему у него?

— Так получилось.

Отец оторвал глаза от дороги.

— Матери не нравится, когда к тебе приходят друзья?

— Она этого никогда не говорила, — быстро сказал Горм.

— Ты дипломат.

— Почему дипломат?

— Не проговариваешься. Это хорошо. Болтунов и так хватает.

Больше отец не говорил ни о школе, ни о футболе. Ни о Турстейне, ни о матери. Последние полчаса они проехали молча, к радости Горма, потому что он не всегда понимал, какого ответа ждет от него отец. Часто за одним отцовским вопросом скрывался другой. И тогда было легко ответить неправильно, думая, что отвечаешь совсем не про то.

Дом был белый с зелеными наличниками. Таким он был всегда, сколько Горм себя помнил. Наверху в его комнате все было так, как он оставил. Камни и морские ежи, о которых он никогда не вспоминал в городе, лежали на подоконнике на своем месте. Кроссовки, которые еще летом были ему малы. На скамеечке возле кровати были сложены старые комиксы, развернутые на той странице, которую он читал последней.

Время как будто остановилось. Особенно это было заметно в доме. Запах кофейной гущи в мойке или запах старых газет на чердачной лестнице. И все-таки раз от разу здесь происходили какие-то перемены. Так сказать, невидимые и почти без запаха, но, между тем, они словно витали в воздухе. Цвет обоев вдруг казался Горму немного другим.