На тарелках лежало фрикасе из цыпленка. Горму вдруг расхотелось есть.

Эдель грустно смотрела на мать. Марианна ела, не поднимая глаз от тарелки. Отец тоже.

Ну вот, сейчас мать снова скажет, что должна уехать. В последние годы она уезжала регулярно. На юг, к подруге, которую Горм никогда не видел. В санаторий. На похороны или на дни рождения дальних родственников, о которых он тоже никогда не слышал. Чаще всего она ездила в санаторий.

Бабушка дожевала цыпленка и прямо спросила, что мать имеет в виду под «духовным единством».

Мать отложила нож с вилкой и закрыла глаза.

— Духовное единство, дорогая моя свекровь, есть там, где не все измеряется и взвешивается только временем и деньгами. Где жажда одиночества и жажда жизни могут, не стыдясь, сменять друг друга. Признание присутствия Бога во Вселенной является там единственным настоящим богатством.

— Интересно. — Бабушка поднесла салфетку к губам.

— Людям нельзя доверять, они ненадежны и заняты своими делами. Я пришла к заключению, что доверять можно только Богу, — сказала мать, пристально глядя на отца.

— Поступай как знаешь, дорогая, — проговорил он спокойно.

— Нужно ли понимать это так, что ты снова впала в религиозность? — спросила бабушка у матери голосом, который Горм не раз слышал и раньше.

Он разглядывал фрикасе. Вид у него был неаппетитный. Отец молчал.

— Последний раз это было несколько лет назад, — с улыбкой продолжала бабушка.

Все молчали, никто не подал голос в защиту матери. Да и непонятно было, от чего ее следует защищать, ведь бабушка не сказала ничего обидного. И все-таки это было неправильно. Бабушка не принимает мать всерьез. Она смотрит на нее свысока. Почему?

Взглянув на Марианну, Горм понял, что она чего-то ждет от него. Он отчетливо это чувствовал. Не успев подумать, он сказал то, что вертелось у него в голове. Непоправимое.

— По-моему, бабушка, нехорошо так говорить про маму. Я уверен, что это всем неприятно.

Бабушка покраснела. Отец отложил нож и вилку. В его спокойствии таилась угроза. Горм следил за его движениями. Это длилось бесконечно долго.

— Горм! Выйди из-за стола.

Горм встал. Он не чувствовал под собой ног. Стул противно скрипнул.

— Спасибо за обед, — шепотом сказал он и постарался как ни в чем не бывало выйти в дверь.

— Прежде чем уйдешь, ты должен извиниться перед бабушкой!

У Горма задрожали колени. Он остановился.

— Это несправедливо! Я тоже считаю, что бабушка не должна так говорить про маму. Я только не успела это сказать, — вмешалась Марианна.

Горм слышал, что она встала, но не обернулся.

— Дорогой Герхард, не стоит поднимать шум из-за пустяков. Здесь все-таки не казарма. Садитесь на место, дети! — сказала бабушка.

— Я уже сыта, — сказала Марианна. Теперь она стояла за спиной Горма.

— Горм, пожалуйста! — В голосе матери слышалась мольба.

Горм повернулся, прошел долгий путь до бабушки и поклонился.

— Прошу прощения! — произнес он. После этого он, спотыкаясь, снова подошел к двери и скрылся за ней. Марианна тоже.

— Ты не должен был просить прощения! — сквозь зубы процедила она.

Он не ответил. Но когда они поднимались на второй этаж, он сказал, словно извиняясь:

— Она ведь старая.

Марианна остановилась и посмотрела на него, потом тихо засмеялась. Толкая его перед собой по лестнице, она зажимала рукой рот. Наверху она втолкнула его в свою комнату. Они сели и, обнявшись, долго смеялись. Негромко, но от души.

Кафедра проповедника была похожа на коричневый обшарпанный чурбан.