Руфь думала, что если бы бабушкины деньги достались Эли и Брит, им не пришлось бы выходить замуж. Но тогда бабушка уже не смогла бы помочь ей. Ее утешала мысль, что, может быть, сестрам больше хотелось выйти замуж, чем учиться, но уверенности в этом у нее не было.

Руфь не могла отрицать, что и у нее тоже есть некая постыдная часть тела, но она не хотела выходить замуж и рожать детей. На Острове не было ни одного человека, с кем она могла бы помыслить провести ту часть жизни, которая касалась этой части тела. Никого, кто мог бы понять, как она мечтает о далеком мире. О красках. О постоянно меняющихся картинах. Великолепных картинах, которые сами по себе были целым миром, хотя и висели на стенах в роскошных рамах. В больших залах. Таких, каких на Острове не видел никто. Не видела и она.

Иногда в ней просыпались угрызения совести от того, что она как будто расталкивает всех, стремясь вырваться вперед. Начиная с рождения. Первым пострадал Йорген. И теперь, когда бабушкиных денег могло хватить только для одного человека, этим человеком должна была стать Руфь.

Но по-настоящему неразрешимой задачей был Йорген. Он слышал все разговоры и видел приготовления. В августе, когда Руфь складывала вещи в большой фибровый чемодан, он упаковал свой рюкзак. Взял все, без чего, по его мнению, человек не может обойтись. Ракушки и кусочки дерева, из которых можно вырезать фигурки. И нож.

— Снимем комнату! — говорил Йорген с сияющими глазами.

В тот день, когда Руфь уезжала, она уговорила Поуля уехать с Йоргеном на рыбалку. Другого выхода не было.

Мать написала ей, как горевал Йорген, когда вернулся домой и понял, что Руфь его обманула. Он брал рюкзак и ходил с ним по берегу или часами стоял на пристани. Мать писала коротко и без подробностей. Именно поэтому Руфь так отчетливо себе все представляла. Она видела согнувшуюся спину Йоргена в старой ветровке. Красные от холода уши и руку, смахивающую с носа капли. Черные вьющиеся волосы распрямлялись от ветра и колыхались вокруг его головы, как вялый вымпел. И сжатые кулаки. Йорген постоянно сжимал кулаки.

Мать в каждом письме писала немного и о Йоргене. Перед приходом парохода он садился на камень возле пристани и смотрел на море. И как только пароход показывался из-за мыса, он начинал петь какую-то странную мелодию, время от времени он умолкал и хлопал себя по коленям.

— Руфь! — кричал он, показывая на пароход.

Ее не ждали, но никто не решался сказать ему об этом. Особенно после того, как однажды кто-то обмолвился, что Руфь не приедет, и Йорген впал в ярость. На губах у него выступила пена, и он зарычал на встречающих. Его палками прогнали с пристани. Ведь там были дети. А ему могли прийти в голову мысли о мести.

Мать писала, что люди шепчутся у нее за спиной, когда она выходит из лавки. Они считают, что Йоргену Нессету место в специальном заведении для таких, как он.

Вначале Руфь не сразу, по получении, открывала материнские письма. Потом поняла, что, пока она их не откроет, ни о чем другом думать не сможет. Уж лучше прочитывать их сразу. Она запиралась в своей комнате и долго, безутешно плакала. После этого ей не хотелось показываться людям на глаза, и она садилась читать.

Когда Руфь на осенние каникулы приехала домой копать картошку, Йорген повсюду ходил за ней по пятам и хотел спать с ней в одной комнате, хотя после отъезда из дома Брит у него с Руфью были разные комнаты.

Он чуть не прыгнул в море, чтобы побыстрей добраться до нее, когда увидел ее на палубе парохода. Как только спустили трап, он побежал к ней, расталкивая спускавшихся на берег людей.

— Тебе не следует уезжать от брата, — сказал Руфи какой-то парень, которого Йорген чуть не сбил с ног.

Она не ответила, обняла Йоргена за плечи и повела домой.

На кухне бабушка ощупала талию и плечи Руфи:

— Ты слишком худая.