В полумраке лицо Майкла казалось белым. Он развел руками, гнев его почти утих. Голос дрожал, словно он плачет. Он не знал, что они здесь, а то уже давно пришел бы сюда, объяснил Майкл и провел рукой по лицу. Бабушка сказала ему, что Йорген не хотел оставить собаку одну. Руфь вылезла из мешка, она не знала, как ей дальше быть. Йорген, дрожа, снова сел рядом с собакой. Подоткнул вокруг нее овчину и всхлипнул. Майклу, наверное, это показалось странным. Руфь вдруг поняла, какими глазами незнакомые люди впервые смотрят на Йоргена, когда понимают, что он не такой, как все.

Но Майкл заговорил с Йоргеном по-английски, словно не сомневался, что тот поймет каждое слово.

— We must bury Egon, — сказал он и бережно обнял Йоргена за плечи.

Не получив ответа, он медленно и внятно повторил свои слова, продолжая обнимать Йоргена. Через мгновение они оба заплакали, словно речь шла о человеке, а не о собаке.

Глядя на них, Руфь снова испытала какое-то чувство нереальности.

Майкл поднял край овчины, и они увидели голову далматинца. Она застыла с открытой пастью. Язык вывалился. Йорген попытался запихнуть его на место. Странная то была картина. Шершавый язык в руке Йоргена. Серый свет, проникавший в открытые двери сарая.

Руфь подошла к ним.

— Майкл хочет похоронить Эгона, — сказала она и сняла руку Йоргена с собаки. Она крепко обхватила брата, пытаясь согреть его. Он был холодный как лед. Йорген повернулся к ней и заморгал на свет. Потом он сбросил овчину, открыв всю собаку.

В его руке сверкнул нож. Не глядя на Руфь и Майкла, он сделал неглубокий надрез на животе собаки. От горла до хвоста, но так, чтобы не обнажились внутренности. И стал снимать шкуру. Он действовал осторожно, но уверенно. Как будто всю ночь только об этом и думал. Руфи и в голову не пришло, что следует убрать одеяло и овчину. Она только поддерживала труп собаки, чтобы он не двигался.

Сначала на лице Майкла было написано недоверчивое восхищение. Потом, словно спохватившись, он принялся помогать им. Они с Руфью держали шкуру, чтобы Йорген случайно не повредил ее. Это заняло много времени, и никто из них не проронил ни слова.

Положив ободранный труп собаки в мешок, Майкл и Йорген вдвоем отнесли его туда, где росли редкие березки, и вырыли глубокую яму. Напоследок Йорген осторожно выкопал из земли заросшую вереском кочку и так же осторожно положил ее сверху на могилу.

Шкуру засыпали солью и прибили изнутри к двери лодочного сарая. Йорген уже не раз проделывал это с овечьими шкурами, а однажды даже со шкурой оленя.

После этого они пошли в дом Майкла и по очереди вымыли руки. Йорген был спокоен. Если бы Руфь его не знала, она могла бы подумать, что он уже ничего не помнит.

Набирая воду в кофейник, Майкл сказал, что уезжает. Руфь не знала, могла ли она каким-нибудь образом помешать ему произнести эти слова, но теперь, в любом случае, было уже поздно. Ей хотелось спросить, куда он поедет, но она так и не спросила. Пока они пили кофе с печеньем, Майкл говорил о том, что жители Острова ненавидят его. Руфи хотелось возразить ему. Но она не возразила. Ей показалось, что слово «ненависть» по-английски звучит не так сильно, как по-норвежски, хотя уверенности в этом у нее не было.

Майкл схватил ее руку, несмотря на присутствие Йоргена, и спросил, понимает ли она, почему он должен уехать. Она кивнула. Глотала горячий кофе и все кивала. Когда чашка опустела, она встала и пошла к двери.

— Прощай! — крикнула она.

Она слышала, что он идет за ней, но не оглянулась.

— Руфь…

Он произносил ее имя не так, как все. «Р» у него звучало совсем иначе. Она отворила дверь и вышла. Йорген остался у Майкла. И хорошо, подумала Руфь.

Поднимаясь к дому, она заметила незнакомую ей птицу.