— При чем тут рак?

— Иногда такие боли в кишечнике свидетельствуют о раке, — сказала мать и прикрыла его руку своей.

— У тебя рак кишечника? — Горм пододвинул стул к кровати и сел.

— Не будем больше говорить об этом. Как ты поживаешь, мой дорогой?

— Я? Прекрасно. Какая часть кишечника у тебя поражена?

— Фи! Какой неделикатный вопрос! Хватит об этом. Все в порядке. Мне не следовало произносить слова «рак». Отца это тоже беспокоит. Но я только повторила то, что сказал врач. Ничего больше. У меня все в порядке. Теперь все хорошо. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Отец поставил вазу на тумбочку. Стебли у роз были слишком длинные. Или ваза слишком низкая. Она едва не перевернулась, поэтому отец придвинул ее к стене. И все-таки вид у нее был неустойчивый.

— Поставь, пожалуйста, вазу на окно, там розам будет светлее, — усталым голосом сказала мать.

Отец выполнил ее просьбу. Розы прислонились к оконной раме. Горм старался смотреть только на них.

— Посиди с нами, Герхард, — попросила мать.

Отец сел, не снимая плаща. Горма раздражало, что отец сидит в плаще. Он не мог припомнить, чтобы его когда-нибудь раздражало то, что отец делал или чего он не делал. Поведение отца никогда не обсуждалось. Сегодня оно раздражало Горма. Нервными движениями, не вынимая рук из карманов, отец поддернул брюки, потом поправил галстук, пригладил волосы. Украдкой бросил взгляд на часы. Наверное, отец всегда одинаково вел себя, но раньше Горм не придавал этому значения и его это не раздражало.

— Я просил Ольгу к твоему возвращению получше убрать твою комнату, — сказал отец матери.

— Это очень мило с твоей стороны, Герхард.

Мать немного подтянула перину, словно ее знобило, потом спросила:

— Мне не было письма?

— Нет. Я бы принес. А ты ждешь письма?

— Только ответа из санатория. Смогут ли они принять меня и в этом году?

Какое все серое! — думал Горм. Солнце светит сквозь серые стекла. Розы стоят на подоконнике и вот-вот перевернутся. Отец не хочет снять с себя серый плащ, мать хочет уехать на курорт. А я сам — самый серый урод в этой комнате. Я родился в серости. Кто я, почему я настолько серый, что у меня нет сил что-нибудь изменить? Если мать лежит и ждет смерти, а отец сидит в плаще, потому что должен быть сейчас в другом месте, почему я только наблюдаю за этим, не в силах шевельнуть даже пальцем?

Он быстро встал и подошел к окну.

— По-моему, надо позвонить Марианне и Эдель, — сказал он.

— О нет, не стоит. — Мать болезненно поморщилась.

— Мне же вы позвонили.

В палате воцарилось молчание. Горм не оборачивался.

— Я все время порывался это сделать, — коротко ответил отец. Этот ответ объяснил Горму, что отец не хотел ни во что вмешиваться.

— Хотите, я позвоню? — предложил Горм.

— Прекрасная мысль, — еще короче бросил отец. Не успели эти слова замереть в воздухе, как их словно и не произносили.

— Делайте как хотите, — вздохнула мать.

Через четыре дня мать вернулась домой. Походкой старой женщины она поднялась на второй этаж и почти не выходила из своей комнаты. Бабушка и тетя Клара нанесли ей короткий визит.

Горм иногда сидел у матери. Она была подтянута, как обычно, и он не видел, чтобы она плакала, но говорила она мало.