В тот день, когда она ездила на контроль, как она это называла, он заметил у нее на лице следы слез. Отец вечером остался дома и почти все время провел у нее наверху.

Эдель приехала домой из Сёрланна. Она загорела, но вид у нее был озабоченный. Такой Горм ее никогда не видел. И еще она была обижена, потому что ее так поздно известили о болезни матери. По телефону она проговорилась, что слышала о предстоящей операции, но забыла. Горм не стал напоминать ей об этом. Наутро после ее приезда, спускаясь к завтраку, Горм через открытые двери столовой услыхал разговор отца с Эдель.

— Похоже, что у мамы есть только один ребенок, Горм, — сказала Эдель. — И так было всегда.

— Не забывай, больна она, а не ты.

Горм вошел в столовую и поздоровался.

— Мы как раз говорили о тебе, — сказала Эдель.

— Я слышал.

— Как ее самочувствие? Ты видел ее сегодня? — спросила она.

— Ее только что вырвало, — ответил он и налил себе кофе. Отец быстро встал и поднялся на второй этаж.

— Этот милосердный самаритянин посещает ее? — Эдель раздавила яичную скорлупу и смяла ее в комок.

Горм не ответил. У нее были розовые, очень длинные ногти. На указательном пальце ноготь был косо обломан.

— Ты знаешь, что у нее? — Тон у Эдель был вызывающий.

— Нет. Но догадываюсь.

— Ты не ошибаешься, — ядовито сказала она.

— А тебе откуда это известно?

— Отец мне сказал. Еще вчера.

— Сказал? Тебе?

— Да.

Кожа вокруг ноздрей была у нее в черных точках. Так бывает при жирной коже, подумал Горм. У отца тоже жирная кожа. До сих пор Горм не обращал внимания, как выглядят люди с жирной кожей. Красивого в этом было мало.

— Как думаешь, это опасно? — спросила Эдель.

— Нет, если им удалось удалить всю опухоль.

Эдель продолжала мять в пальцах раздавленную яичную скорлупу.

— По-моему, это смертельно, — сказала вдруг Эдель. Горм отставил чашку и поднял глаза на сестру.

— Ты собираешься ей это сказать?

— Да, если никто другой еще не сказал.

— Хочешь быть самой смелой и отомстить ей за то, что она, по-твоему, уделяла тебе мало внимания?

Горм не понимал, как заставил себя произнести эти слова, но он только что думал об этом. Ему хотелось прибавить еще кое-что. Вроде того, что ей двадцать четыре года, а ведет она себя как тринадцатилетняя девчонка, и что у нее жирная кожа.

— У нас несчастная семья, — сказала Эдель, словно угадав его мысли. Потом она отодвинула тарелку подальше от края стола и беспомощно посмотрела на Горма.

Несмотря на все, что тут было сказано, ему невольно стало жалко ее. «Она моя сестра, — с удивлением подумал он. — И хоть она пытается показать, будто отец принадлежит только ей, она знает, что это совсем не так».

— В нашем доме что-то прогнило насквозь. Я чувствую это по себе. Она умрет, это точно.

Эдель склонилась над столом и уронила голову на руки. Плечи ее тряслись. Горм осторожно тронул ее за плечо, прислушиваясь, как Ольга бренчит приборами в буфетной. Он вдруг подумал, что, пожалуй, именно Ольге больше всего известно о каждом из них.

— Ты помнишь, чтобы мы когда-нибудь смеялись здесь, в этом доме? А? Ну-ка скажи!

— Сейчас маме хуже, чем нам! Ясно?

— Любой заболеет, прожив в этом доме всю жизнь, — всхлипнула Эдель.

— Нас никто не заставляет здесь жить.

— Тебя заставляют! — Она подняла на него глаза и перестала плакать.