— Да не может быть! Они же все у него спокойные, — ошарашенно проговорил мужчина и отшатнулся. — Ну, теперь-то точно.

— Кто его знает, может, сеанс пропустил, может, ещё что, — пожав плечами, ответил я. — Ну так, где его искать? Он сейчас в здании? Или вы его от психа защищать будете сами?

— Да я как-то?.. Заходите, провожу, — смутившись, сказал охранник и открыл турникет. — Может, он в комнате своей.

— А лаборатории в этом же здании? — уточнил я. — Или тут только общежитие?

— Да всё вместе, как сокращать и ужимать начали так… а где он, ассистентка его должна знать, Мариночка, — ответил охранник, ведя нас по тёмному коридору. Облупившаяся краска на стенах, из лампочек горит лишь каждая вторая, и те тускло. В целом чистенько, но бедно, и видно, что денег на ремонт не выделяли очень давно.

— А она, значит, по вечерам тут?

— Где ей ещё быть. Денег снимать даже комнату в Адлере нет. Тут люди науки живут, — ответил с грустной улыбкой охранник. — Я и сам на первом в угловой, с другого конца коридора. Тут хоть тепло. Марина! Тут к Филимону Иосифовичу пришли.

С этими словами он постучал в простую деревянную дверь и нажал на ручку. Сзади раздался удивлённый свист, и я полностью поддерживал Саню. На фоне общей нищеты института и безденежья небольшая комната выглядела настоящей сокровищницей. Только персональных компьютеров — три! А ещё куча другого оборудования, цены которого я не знал. И при всём этом — стоящая прямо здесь раскладушка, со свёрнутым в рулон бельём. Заклеенные газетами окна.

— В чём дело⁈ — устало спросила молодая женщина, с фиолетовыми мешками под глазами. Поверх свитера и джинсов, на ней был видавший виды белый халат.

— Лейтенант Патрбов, уголовный розыск, — вновь показал я корочки. — Сегодня на имя профессора Ченжерштейна поступили угрозы, хотим убедиться в его безопасности.

— Да вы что? — распахнула девушка глаза. — У него нет врагов! Я вас заверяю! Профессор — чистейшей души человек!

— Слушайте, не надо на меня орать, — поморщился я, поправляя автомат. — Просто отведите меня к нему, и всё выяснится.

— Конечно-конечно. Он сейчас должен быть на шестом крытом питомнике, — ответила девушка, переодевая обувку с меховых валенок, на ботинки. — Не представляю, кто может желать профессору зла. Он самый святой человек из тех, которого я знаю. Учёный, с большой буквы. Если бы не он. Да что там, некоторые говорят, что стоило бы назвать институт его именем.

— Он так много сделал? — уточнил я, следуя за ассистенткой, и та уверенно закивала. — Я уже слышал про подготовку обезьян-космонавтов.

— Это при союзе было, — со вздохом отмахнулась молодая женщина. — Когда всё развалилось, институту пришлось бежать из Абхазии, от войны. Мы чуть не потеряли всех питомцев, и только чудом сумели перевезти особей. А сейчас у нас больше двух тысяч обезьян разных видов!

— Так чем профессор занимается?

— Нейроситмуляция коры головного мозга. Это настоящий прорыв! Ему прочат за это Нобелевскую! — с восхищением говорила девушка. — Обезьяны становятся умнее, послушнее, их порог обучаемости растёт. Да что там, они начали передавать язык жестов, которому их обучили, другим особям! Это фактически передача знаний!

— Не боитесь восстания обезьян? — с усмешкой спросил Саня.

— Ой, да что вы, откуда? Это фантастика, и не слишком новая. К тому же они становятся послушней, рассудительнее. — ответила ассистент. — А некоторым наиболее выдающимся мы даже присваиваем номера в топ сто.

— Это как-то применимо к людям? У меня есть знакомый, который говорил, что его брату лечение от вашего профессора очень помогло, — вспомнил я слова милиционера, валяющегося в багажнике.