– Борзишь, зелёнка? Мне!? Лады… Мотыль, Котя, растолкуйте ему, кто такой Валет.

Все дальнейшее произошло настолько молниеносно, что окружавшие Костю заключенные не успели глазом моргнуть, как Мотыль и двухметрового роста громила по кличке Котя рухнули, словно подкошенные, в проход между нарами. Озверевший Валет с диким воплем тоже ринулся на Костю, но страшной силы удар ногой в челюсть надолго лишил его возможности осмысливать происходящее…

Дни в зоне тянулись бесконечной, унылой чередой. Казалось, что не будет конца этому однообразию смен опостылевших дней и ночей. Только работа, иногда совершенно бессмысленная, никому не нужная, но обязательная, как-то скрашивала полуживотное существование в этом диком угрюмом крае, сплошь утыканном островами зон. Даже низкорослые хилые деревья, из последних сил цепляющиеся за тощую почву, казались приговоренными к пожизненному заключению, смирившимися со своей участью.

Так уж получилось, что Костя, несмотря на свой юный возраст, практически с первых дней пребывания в зоне стал пользоваться определенным авторитетом среди зеков.

Здесь уважали самостоятельность и силу, чем Костя не был обижен. Были еще стычки с «деловыми», но вскоре его оставили в покое, почувствовав на своей шкуре, чем может обернуться «разговор по душам» с этим немногословным и крепким, как сталь, пацаном. И только злопамятный Валет пытался преследовать Костю, пока после одной из разборок не угодил на месяц в больничный изолятор зоны, где его загипсовали, как куклу.

После этого он стал тише воды и ниже травы и при встречах с Костей едва ему не кланялся. Но Костя не верил в его показушную покорность. Он знал, что Валет ненавидит его всеми фибрами своей подлой душонки.

Примерно через полгода Костю, как бывшего высококвалифицированного слесаря, определили помощником кузнеца в задымленную кузницу на территории зоны. Кузнецом работал старый зек; его прозывали Силычем. Он был старожилом зоны с многолетним стажем. Силыч несколько раз попадал под амнистию, но гулял на воле недолго, с непонятным упрямством возвращаясь в эти Богом забытые места, судя по всему, ставшие ему родным домом.

Провинности его на свободе были не столь значительны, чтобы отбывать свой срок здесь, но на суде Силыч просил только об одном снисхождении – чтобы его отправили именно в эту зону. И еще не было случая, чтобы Силычу отказали. Может, в этом ему содействовало и начальство зоны – у Силыча были золотые руки и покладистый характер. Невысокого роста, кряжистый, с длинными, почти до колен, ручищами, Силыч мог сутками стоять у наковальни, выстукивая молотком звонкую дробь.

Косте нравилось работать у него напарником. Силыч, как и он, не отличался словоохотливостью, мог неделями молчать, будто был совсем один в старой кузнице среди гремящего железа и сверкающих угольев горна. Силыч пользовался значительными привилегиями. Он и спал в кузнице, оборудовав в закутке нечто наподобие каморки.

С некоторых пор, с молчаливого согласия Силыча, Костя, вместо того, чтобы коротать свободное время в шумном бараке, оставался в кузнице до отбоя. Обычно он сидел на колченогом табурете возле закопченного оконца и читал-перечитывал потрепанные книги, которые брал в библиотеке зоны.

Так шли годы…

Глава 16. ПРОФЕССОР

Муха назойливо жужжала над головой, мешая сосредоточиться. Профессор в раздражении махнул рукой, отгоняя непрошеную гостью, и нечаянно зацепил очки, сдвинутые на кончик носа. Очки ударились о стену и упали на пол. Хрупкие стеклышки разлетелись сверкающими брызгами, тонкая металлическая оправа запрыгала по полу, задребезжала.

Вздрогнув от неожиданности, Профессор какое-то время сидел неподвижно, уставившись в пространство перед собой и быстро мигая покрасневшими веками, затем вскочил и в приступе бессильной ярости затопал ногами, превращая стеклянные осколки в пыль.