– Слушаю, Храмов. Да, здесь. Тебя… – протянул полковник трубку капитану.

Звонил Мишка Снегирев. Глядя на внезапно изменившееся лицо Тесленко, полковник спросил с беспокойством:

– Что случилось?

– Разыскали эту женщину… – тихо ответил капитан, укладывая трубку на рычаги.

– Ну и прекрасно.

– Не очень. Ее дом уже догорает… Видимо, вместе с хозяйкой. Поджог. Опять мы опоздали. И опять концы в воду… Вот паскудники! – не сдержавшись, выругался Тесленко.

– Кто она?

– Баркалова Зинаида Геннадьевна, двадцати семи лет, незамужняя. Живет… извините – жила одна.

– Проверь, не проходит ли она у нас по картотеке.

– Уже проверено. Снегирев постарался. Нет. Разрешите, я поеду туда вместе с опергруппой?

– Поезжай…

Когда к дому Баркаловой подъехала машина опергруппы, пожарные уже скатывали рукава.

– Жертвы есть? – спросил Тесленко у немолодого, закопченного до черноты пожарного.

– Бог его знает, товарищ капитан, – устало махнул тот рукой. – Нужно разбирать. Сгорело дотла…

Подхватив багор, пожарный неторопливо пошел к груде дымящихся бревен.

Подбежал возбужденный Снегирев. Его пиджак напоминал решето – был весь в дырках от прожогов.

– Что, пожарным помогал? – едко спросил расстроенный Тесленко. – Где баба с веником, там и черт с помелом. Ты в своем амплуа – каждой дырке затычка.

– Я помог тут… маленько… – обиделся Снегирев. – А что делать? Горело ведь…

– Ладно, шустряк. Ты мне скажи, где Баркалова?

– Соседи говорят, что сегодня она из дому не выходила. По крайней мере, ее не видели.

– Значит, она там, – не то утвердительно, не то с вопросительной интонацией сказал Тесленко, глядя пустыми глазами на Мишку.

Снегирев счел благоразумным промолчать.

Обгоревший до неузнаваемости труп Зинаиды Баркаловой был извлечен из-под обуглившихся останков ее дома только под вечер.

Глава 18. КОСТЯ

Среди чахлых прошлогодних кустиков травы, которую весенние дожди еще не успели как следует отмыть от пыли и хлопьев сажи, синели крохотными озерками первые цветы. Невесть каким образом появившиеся здесь, среди угрюмых приземистых бараков зоны, они облюбовали пригорок почти у самой колючей изгороди.

Проломив тонкую скорлупу мусора, цветы упрямо тянулись навстречу робким солнечным лучам, прорывающимся сквозь грязно-сизые завитки утреннего тумана.

«Сон… Сон-трава…» – вспомнил Костя, как называла эти цветы мама.

Он бережно гладил покрытые серебристым пухом упругие стебельки, увенчанные резной чашечкой цветка, трогал кончиками пальцев не распустившиеся бутоны. Затем принялся выдергивать сухостой вокруг цветов, словно с благодарностью закивавших ему своими головками.

– Цветочками балуешься?

Широкие плечи Силыча отбросили уродливую тень на очищенный от мусора пригорок.

– Пойдем…

Хмурый Костя, не глядя на него, отряхнулся и направился к кузнице – ее закопченная труба виднелась неподалеку.

– Постой, дело есть…

Силыч придержал его за локоть.

– Ну…

– Не нукай, не запряг ишшо… – пошутил непривычно бодрым голосом Силыч, криво ухмыляясь.

«Что это сегодня с ним?» – подивился про себя Костя.

Силыч стоял перед юношей, широко расставив кривые ноги и глубоко засунув руки в карманы промасленного ватника.

– Тебя один человек видеть хочет.