С момента их последней встречи седины у нее прибавилось, но волосы все так же практично подстрижены под пажа. Темно синяя туника прикрывает хлопковые брюки того же тона.

– Может, зайдешь кофейку выпить? – нарушает в конце концов молчание Ребекка. – Я дома одна, – уточняет дочь. – Бабушка в больнице.

– Я слышала. Она сломала руку?

– Да.

– Ладно, – отвечает мать и закатывает велосипед через калитку в сад. – Чашечку кофе выпью с удовольствием.

Глава 6

Август 1943 года

Прежде чем войти в столовую, Анна прислушивается, чтобы убедиться, что отец уже позавтракал. У нее нет никакого желания с ним разговаривать. После громкого скандала она раздумывала, как ей добраться до Стокгольма. Но в голове один сумбур, и Анна не знает, справится ли с этой задачей самостоятельно. Может, отец правду говорит: она не вполне готова к взрослой жизни?

Мать сидит за столом и читает последний номер «Дамского мира». Анна кивком просит прислугу налить ей кофе и проскальзывает на свое место. На блюде лежат свежеиспеченные пшеничные булочки, она начинает тщательно намазывать одну из них маслом, искоса поглядывая на мать.

Анна болезненно воспринимает то, что по прежнему зависит от родителей. Может, ей просто надо упаковать в сумку самое необходимое и сесть на поезд до Стокгольма? Хотя она не уверена, что знает, как это сделать. Ездить на поезде одной ей не приходилось, и, если в семейных апартаментах на Эстермальме жить нельзя, куда податься? Денег нет – ни на жилье, ни на еду – и потом, Анна не представляет, как обеспечить себе и то и другое.

– Как твоя простуда? – интересуется монотонным голосом мать.

– Я здорова.

Ингрид изучающе смотрит на нее:

– Уверена? Мне показалось вчера, что ты переволновалась.

– Вот как? Это было заметно?

– Анна, – обращается к ней мать, откладывая в сторону газету. Несмотря на ранний час, темно русые волосы уже убраны в элегантный узел, на ней любимая блузка с широкой проймой и крахмальным воротником, вокруг которого поблескивает жемчужное ожерелье. – Я понимаю, что тебе тяжело, но ты же знаешь, что отец желает тебе добра.

– Добра? Он хочет запереть меня здесь, в этом ужасном месте.

– Никто не хочет тебя запирать.

– Не хочет? Так почему же тогда мне не разрешают уехать отсюда? – спрашивает Анна, замечая, что повышает голос. – Ты же знаешь: отец обещал, что я смогу уехать домой, когда закончится лето, – говорит она, срываясь на крик, но потом стыдливо опускает глаза.

Ингрид разглаживает белую льняную скатерть:

– Как мы уже говорили, мы боимся отправлять тебя сейчас в Стокгольм. А что, если нападут русские? Знаешь, как они обходятся со своими политическими противниками?

– Но мы ведь не фашисты?

– Нет, конечно. Но ты прекрасно знаешь, что твой отец ведет торговлю с Германией.

– Здесь мы намного ближе к военным действиям, чем в Стокгольме, – протестует Анна.

– Да, но знакомые твоего отца утверждают, что немцы никогда не оккупируют Швецию. Они и так получают от нас все, что им требуется: их промышленность встанет без шведской руды.

– Откуда ты знаешь, что это – правда?

– Просто знаю, и все, – с нажимом отвечает мать.

Анна качает головой. Мать разбирается в политике немногим лучше нее самой. Она только повторяет то, что ей говорит отец.

– И что прикажешь мне теперь делать? Гимназию я уже окончила. Что же мне, сидеть, ничего не делая, в Хиллесгордене и ждать, когда закончится война? Она может продолжаться вечно.

– Душечка, – отвечает мать, притягивая к себе ее руку.