— У Марии кончаются микстуры и пилюли! Какие мы несчастные!

— Да, очень. Не знаю, у кого могли бы мы попросить взаймы.

— Ведь завтра придет мадемуазель Мондье, — сказала Берта, — а потом, мне кажется, что хорошо бы отыскать Владислава. Он предан Мишелю, он бы, возможно, помог.

— Я боюсь сама же всех нас выдать.

— Владислав никому не сболтнет, это не такой человек…

— Ты, вероятно, права, завтра пошлю записку в дом князя, Владислав, скорее всего, живет там.

— Почему бы не поручить разговор Бобино? Мне кажется, это лучше, чем письмо.

— Верно. Я об этом как-то не подумала. Вообще совсем потеряла голову.

Сестры молча работали, время от времени слышался кашель Марии или вздох Мишеля, забывшегося тяжелым сном в комнате, где он помещался вместе с Бобино.

Пробило половину второго, потом — два.

Берта начала тревожиться, так и не услышав на улице знакомых шагов.

Четверть третьего. Уже полчаса прошло с того времени, когда Бобино должен быть дома.

Девушка не знала что подумать, Жермена тоже беспокоилась, хотя старалась не подавать виду. Трудно было понять, почему Бобино так задержался. Ведь он хорошо знал, в каком положении находятся его близкие, и несомненно должен был торопиться домой. Что могло его задержать?

Ничего, кроме несчастного случая!..

Часы отбили четыре. Берта рыдала, не слушая уже утешительных слов Жермены, та и сама находилась в смятении.

Берта собиралась было в типографию, но Жермена отговорила, сказав, что там никого не застанет и только напрасно, рискуя собой, побежит ночью по городу.

Наконец рассвело, и улица постепенно оживилась. Было слышно, как сначала шли рабочие на свои производства, потом загремели повозки, захлопали двери магазинов, зазвякали бидонами торговцы молоком, застучал топором мясник в лавке напротив.

Измученные бессонной ночью, голодом и, главное, страхом за дорогого человека, девушки сидели в полном изнеможении.

Проснулась Мария и стала жалобным голосом звать Бобино, он всегда приходил ее поцеловать, возвращаясь.

Мишель, услышав девочку, оделся и вошел в комнату, где она лежала. Князь был сверх обычного в нервном возбуждении. Жермена предчувствовала очередную сцену и готовилась к ней. Березов смотрел злыми глазами и ворчал. Он удивлялся, почему Марии ничего не дают поесть, и не понимал, что в доме вообще нет провизии.

Мишель напустился на Жермену:

— Вы просто бессердечная! Почему вы оставляете ребенка без всего, что ему нужно? Один я понимаю, в каком она положении… Один я ее люблю… Впрочем, меня не удивляет, что вы так поступаете… Она вам мешает… Хотите от нее избавиться, ведь так? Хотите, чтобы она умерла…

Нелепые, чудовищные упреки возмутили Жермену.

Она подошла к Мишелю вплотную и сказала повелительно:

— Довольно! Я не хочу вас слушать, идите в свою комнату!

Будто укрощенный взглядом девушки, князь сразу утих и покорно отправился к себе.

Девять часов… Берта рыдала, кусая платок, чтобы заглушить звуки и не разбудить Марию и Мишеля, — оба опять заснули.

Послышался стук быстро едущего экипажа, он остановился около их двери. Сестры бросились к окну и успели увидеть лишь край юбки женщины, быстро скрывшейся в подъезде.

Зазвонили в дверь.

Жермена открыла и увидала мадемуазель де Мондье. Она была так бледна, вид у нее был такой убитый, глаза такие заплаканные, что портниха почувствовала сострадание к дочери ненавистного ей человека.

Войдя, гостья не села, а прямо-таки упала на стул.

Вежливо поклонившись, Жермена не решалась ни о чем спросить, а Сюзанна молчала.