— Но ради чего было лишать жизни меня, незаметного художника, далекого от каких бы то ни было интриг, коммерческих операций, любовных историй?

— Вы любите Сюзанну де Мондье, и она любит вас.

— Но ведь ее отец согласился на наш брак, и я не вижу причины… Какое отношение к этому имеет дуэль?

— Ее спровоцировали по приказу графа Мондье, лицемера и негодяя… Не удивились ли вы, почему мне удалось так быстро получить его благословение? Почему, отказав само́й дочери, он не отверг моей просьбы насчет вашей женитьбы?

— Нет, не пришло в голову.

— Эгоизм счастливого человека не позволил вам удивиться тому, как странно это неожиданное решение. Не вызвало у вас никаких сомнений и то, почему граф Мондье вдруг разрешил брак своей дочери с человеком, которого он терпеть не может, и сделал это всего лишь после двух часов пребывания в театре по просьбе неизвестной ему, чужой женщины?!

— Вы правы, Жермена, доводы, что вы ему приводили, действительно должны были быть неоспоримыми для такой перемены его позиции.

— Да, неоспоримыми, — сказала Жермена, грустно улыбнувшись. — Только с вами, Морис, я могу говорить о страшных днях, воспоминания о которых то и дело всплывают перед моей памятью, как грязная вода в болоте. Вам я так многим обязана!

— Прошу вас! Не говорите! Не надо! Помолчите! — воскликнул Морис, испуганный взволнованностью женщины и боясь услышать о чем-нибудь ужасном.

— Все равно, немногим раньше, немногим позже вы должны об этом узнать. Мерзавец, что обесчестил меня в этом доме преступлений, бандит, от кого я бежала, преследуемая собаками, и бросилась топиться, ища в смерти избавления от позора, этот мерзавец был граф де Мондье, отец вашей Сюзанны! Теперь вам все понятно?

— О! — воскликнул сраженный Морис.

— Но это еще не все… В глазах света это пустяки… всего-навсего немного грубый способ заставить себя любить. Люди воспринимают такую настойчивость снисходительно.

— Жермена, умоляю вас!..

— Я начала, и вы должны узнать — не одна я стала его жертвой… Человек, что столь легко обходится с честью женщин… к жизни мужчин относится с еще большим цинизмом. Это личность совершенно бессовестная, чему я имею достаточно много почти несомненных доказательств.

— Ужасно!.. И Сюзанна… Бедная Сюзанна!.. Дочь такого чудовища!

— Да! Воистину чудовища, и я не уверена, что ей самой ничто не угрожает от него.

— Но даже дикие звери не трогают своих детенышей!

— Однако дочь ли она ему?

— Что вы хотите сказать?!

— У меня есть сомнения на этот счет, и нужно некоторое время, чтобы узнать наверняка. Тогда на счету графа прибавилось бы еще одно преступление.

— Сюзанна! Но по закону он все равно ее отец.

— Может быть, она дочь ему и по крови… Но я должна обо всем проведать досконально. Для этого-то я и приезжала говорить с отвратительной старухой, называемой мамашей Башю, содержательницей притона. Но пока что бы ни было, а Сюзанна не в безопасности у себя дома.

— Это ужасно!

— У меня есть основания так думать.

— Что же мне делать, Жермена? Посоветуйте!

— У вас имеется только одно средство, и надо проявить решительность и использовать его.

— Какое же?

— Похитить Сюзанну!

— Боже, что вы говорите, Жермена?!

— Может быть, вас удерживают глупые предрассудки, существующие в так называемом свете?

— Нет, конечно.

— Я знаю, что это наделает много шуму в стоячем болоте, называемом светским обществом: дочь графа Мондье похищена художником!

— Это — пускай! Лишь бы Сюзанна осталась жива! Но согласится ли она?

— Надеюсь, Морис, иначе она оказалась бы недостойна вас.