– Эмили послала меня, чтобы проводить вас к завтраку, – и добавила, делая как можно серьезней лицо, – кроме того, – ее лицо расплылось в улыбке, – сегодня мой день рождения.

– Да? Очень приятно, поздравляю.

Вся моя спина то ли от холода, то ли от невозможности удобно лечь на узкой кровати онемела. На стенах виднелся иней. Пол был настолько холодным, что казалось, будто опускаешь ноги в ледяную воду. Дрожь в руках я не могла унять. Шарлотта смотрела на меня и улыбалась.

– Сколько вам сегодня исполнилось?

Ее улыбка стала смущенной.

– Ох, это не хорошо, нельзя у дам интересоваться возрастом. – И добавила голосом мисс Эмили: – Этого не допускает этикет.

– Извините.

– У нас сегодня будет пирог, и вы будете петь, поздравляя меня. У нас будут гости, соседи, кузены и люди из далекого Хадливилла. Даже Линчбург!

– Это очень хорошо, я обязательно подготовлюсь. – Я зажгла керосиновую лампу и направилась с нею в ванную. – Я скоро буду.

Дверь подалась с трудом, но когда я увидела помещение, то подумала, лучше было бы не открывать. Ванная состояла из маленькой, в ржавых пятнах раковины и расколотого унитаза. Мыло лежало на сливном бачке. Темно-серое полотенце и такая же простынь висели на деревянной вешалке. Но не было зеркала, не было ванны, не было душа. На полу был ядовито-желтый линолеум, порванный по углам и возле унитаза.

Я закрыла за собой дверь и с содроганием вошла. Я попробовала открыть кран для горячей воды, но потекла холодная коричневая жижа, попробовала спустить ее, но безрезультатно. Не было никакого выбора. Я намочила лицо и воспользовалась ужасным мылом. Расчески не было. Гребенка лежала у меня в косметичке вместе с вещами, конфискованными мисс Эмили вчера. Я пригладила пальцами волосы, при этом почувствовала, какие они грязные, и вышла из ванной.

Шарлотта сидела на кровати, сложив на коленях руки и улыбалась мне. Ее комплекция была мягче, чем у мисс Эмили, на щеках играл румянец.

– Вы бы лучше не тратили столько керосина, сказала она, – Эмили будет недовольна и не выдаст больше, – предупредила Шарлотта.

– Это ужасно, – закричала я, – оказаться в комнате без окон, с маленькой керосиновой лампой, да здесь еще и керосин нормирован!

Шарлотта с ужасом посмотрела на меня, ее глаза от удивления расширились, приложив палец ко рту, она покачала головой.

– Эмили считает, что расточительность – дорога в ад. Дьявол так заманивает нас в свои сети. Она считает это одним из самых больших недостатков. Так мне говорила Эмили.

– Но Эмили не права, я знаю, что она не права, – возразила я.

Шарлотта пристально посмотрела на меня, в ее глазах я прочла полное непонимание причин моего гнева. Внезапно ее лицо изменилось, и она напомнила мне маленькую девочку, решившую доверить тайну. Шарлотта посмотрела на дверь, нет ли за ней кого, и приблизилась ко мне.

– Где ты прятала всю ночь младенца?

– Младенца? Какого младенца?

– Младенец, – сказала она улыбаясь, – младенец кричал, и я пошла, чтобы дать ему молока, но когда добралась, он уже исчез.

– Исчез? Чей младенец? Я не слышала никакого младенца.

– Давай спустимся на нижний этаж, – сменила тему Шарлотта, – еда остынет, а Эмили обвинит во всем нас.

Она подошла к двери. Я выключила лампу, хотя, если бы она осталась гореть, трагедия не велика.

Я последовала за Шарлоттой. Она шла короткими, быстрыми шагами, когда спускалась по лестнице, ступала на каждую ступень, придерживая как гейша рукой платье.

Теперь сквозь окна просачивался скудный свет, и я могла рассмотреть дом лучше, чем вчера вечером.