Мы свернули вправо в другой длинный и узкий коридор. Здание было огромным. Здесь на стенах висели картины старинных художников, старые зеркала, но из-за темноты я не могла их разглядеть. Под потолком находились великолепные хрустальные люстры, но они не работали. Двери, мимо которых мы проходили, были заколочены, на них висели замки и засовы. Наконец Эмили остановилась перед открытой дверью и подождала, пока я приближусь.

– Здесь ты будешь жить, – она подняла лампу так, чтобы я могла осмотреть комнату.

Это была, наверное, одна из самых маленьких комнат, возле левой стены стояла узкая кровать, спинки на ней отсутствовали, матрас лежал прямо на металлической сетке.

Возле кровати стоял ночной столик с керосиновой лампой. Полы в комнате были деревянными, рядом с кроватью лежал маленький темно-синий овальный коврик. Стены были выкрашены в темно-серый цвет. Стоял пустой платяной шкаф, маленький столик с двумя стульями, зеркала не было. Справа находилась кладовка, рядом с которой виднелась вторая дверь.

– Это твоя ванная, – Эмили осветила керосиновой лампой эту дверь. – Ну теперь все в порядке.

Я медленно вошла, даже небольшая комната в гостинице на побережье Катлеров казалась по сравнению с этой дворцом. Я, конечно, поняла, зачем мне выделили это помещение. Оно угнетало, в нем не было окон, комната без окон.

– Почему нет окон? – спросила я, но тетка вместо ответа подошла к шкафу и поставила на него лампу. Потом достала из него белье, сделанное из хлопка, как в больнице.

– Выключишь свет, когда постелишь.

– Выключить?

– Да, – она показала на маленькую лампу, стоящую на ночном столике. – Вот так, – сказала она и показала. – Нужно экономить керосин, не тратить его впустую.

– Есть ли более приятные помещения? Хотя бы с окнами.

– Ты не имеешь права выбирать себе комнаты, – резко ответила Эмили. – Это не гостиница.

– Но почему мне отведена комната без окон?

Она скрестила руки на груди и в упор посмотрела на меня.

– Ты должна знать, эта комната построена много позже, чем весь дом, специально для больных, чтобы держать их в изоляции. Особенно во время ужасных эпидемий холеры и испанки.

– Но я не больна, я беременна. Беременные не больные, – возразила я, слезы бессильной ярости обожгли щеки.

– Беременные, подобные тебе – без мужа – те же самые больные, – ответила она. – Есть болезни физические, душевные и болезни духовные. Позор может ослабить и убить человека так же, как и любая болезнь. Теперь разденься, так чтобы я могла определить, насколько явно проступил грех.

– Что? – Я отступила.

– Повторяю, я знаю акушерство. Все, проживающие на многие мили вокруг, вызывают меня вместо доктора. Я помогла многим разрешиться от бремени, и разрешиться благополучно всем матерям кроме тех, у которых младенцы были нездоровы еще в животе. Быстро, – скомандовала она, – у меня еще много других дел.

– Но здесь так холодно, – пожаловалась я, – может, где-нибудь в тепле?

– У тебя под кроватью лежит еще одно одеяло, на случай надобности. И прежде, чем я пойду спать, – добавила она, – буду приносить тебе бутылку с горячей водой. Мы экономим дрова и уголь для кухни, здесь все и всегда спят так. Я только что отчитала Лютера, потому что не могу тратить столько денег на то, чтобы дом был постоянно теплым.

Она сильнее разожгла лампу и направилась ко мне.

– Может быть, не стоит, – сказала я, – меня недавно осматривал доктор, после несчастного случая. Я была сбита автомобилем и только что вышла из больницы.