Хотя хаос, царивший в другой комнате, не затронул спальню, в самой ее атмосфере ощущалось какое-то постороннее присутствие. Это ощущение создавалось тихим бормочущим голосом, и Колин вдруг задохнулся, словно глотнув отравленного воздуха.

Он склонился над хирургическим столиком, над стоявшим на нем допотопным магнитофоном, стараясь понять, какие кнопки и тумблеры управляют его работой.

«Горячее. Горячее и влажное», – очень громко прозвучало прямо ему в ухо. Он отшатнулся, но потом понял, что это он сам повернул регулятор громкости.

Он снова подошел к двери, обдумывая услышанное, щелкнул выключателем, но свет не загорелся. Он вернулся к прибору и стал пробовать все кнопки наугад, но катушки продолжали вращаться, а голос звучать. «Обнаженная в постели», – услышал он. Он повернул какую-то ручку, и голос упал до шепота, шепота еще более жуткого и пугающего, чем прежде. «Воплощение похоти… Хочешь узнать, что она сделала потом?» И Колин, к своему ужасу, понял, что он хочет.

Он нажал ладонью на весь ряд кнопок, но это не возымело никакого действия, тогда он начал судорожно искать розетку. Шнур прибора змеей сползал со столика и скрывался под кроватью. Розетка, по-видимому, была где-то в изголовье кровати, под этим кощунственным алтарем с кадром из «Смертельного жара». Он стал толкать и тянуть, пытаясь сдвинуть кровать с места, но она – чудовищно огромная и тяжелая – не сдвинулась ни на дюйм.

Бросив это занятие, он выпрямился, взглянул на магнитофон и вдруг почувствовал, что его словно приковало к месту. Он не мог отвести взгляда от крутящихся катушек, не мог не слушать этот низкий голос. «Такое мастерство, такое владение телом… удовлетворение… взяла губами…» Стены спальни стали раздвигаться, от них исходил обжигающий смертельный жар. Он чувствовал, что его затягивает в воронку слов все глубже и глубже.

Он осознавал, что его тело готово отвечать на эти слова, оно начинало двигаться в одном ритме с ними. Его тянуло слушать и слушать, но тут голос произнес: «Она это любит», и Колин очнулся, потому что любовь не имела отношения к тому, что он слышал.

Внезапно его охватило очистительное пламя ярости. Он потянулся к магнитофонной ленте, схватил ее и дернул. Лента обвилась вокруг его руки и с мерзким визгом полезла из магнитофона. Он тянул и тянул, и ярд за ярдом пленка кольцами свивалась у его ног. Потом он схватил сам прибор, оказавшийся удивительно тяжелым, поднял его над головой и бросил об пол. Посыпались брызги, вылетел язычок голубого пламени, что-то зашипело, запахло горелым.

Колин вернулся в комнату, где оставалась Талия. Она стояла на полу на коленях и руками сгребала в кучу клочки бумаги. Она подняла на него глаза.

– Вы поможете мне? – спросила она.

– Я уже начал. Сейчас найду контейнер для мусора, – ответил Колин.

Несколько часов они работали бок о бок в полном молчании. Незадолго до шести Талия позвонила Марио, чтобы отменить утреннюю встречу и сообщить, что Корт улетел в Монтану. Марио отнесся к этому известию без удивления.

Спустя полчаса, когда небо только чуть посветлело, работа была закончена. Ящики и мешки с мерзкими отбросами, как о них теперь думал Колин, стояли у двери. Талия собиралась звонить в клинику, справиться о состоянии Томаса, а Колин, вымотанный и опустошенный, стоял у высокого окна и смотрел на ленивый восход над Манхэттеном. Он пытался думать о Линдсей, но здесь это не получалось.

Зазвонил телефон.

– Томас никогда не берет трубку. Он всегда слушает через автоответчик. – Талия нерешительно взглянула на него. – Но вдруг это из клиники?

Охваченный внезапной тревогой, Колин подошел к ней.