– Нет, наверное, нет. – Потом она нерешительно добавила: – Но, по правде говоря, у тебя существует определенная репутация, ты сам это знаешь.

– Репутация? Понятно. – Он вздохнул. – А ты веришь всем сплетням, которые слышишь? Интересно было бы узнать.

– Это нечестно, – пробормотала Линдсей, пытаясь сдержать подступавшие слезы. – Я всегда… Роуленд, пожалуйста. Я же сказала, что прошу прощения. Я была расстроена и подавлена. Ты так резко отозвался обо всех моих планах. У тебя был такой странный тон.

– Может быть, это и прозвучало резко, но это было правдой.

– Ты говоришь со мной свысока. Ты делаешь это все время. И я не понимаю, почему.

Линдсей замолчала, пытаясь вернуть голосу твердость. Она уже плакала.

– Ты сказал мне, что я глупая, что я ничего не понимаю и не умею распорядиться собственной жизнью.

– Ты никогда не умела ясно мыслить, и я в этом не виноват.

– Вот видишь? Ты опять это делаешь. Почему? Я же пытаюсь извиниться. Все, что бы я ни делала, плохо. Почему? Колин говорит…

– Я не хочу больше слушать, что говорит Колин, – закричал Роуленд, внезапно выйдя из себя. – Попробуй хоть раз в жизни стоять на собственных ногах.

– Что? – Линдсей уже трясло от обиды. – Как ты смеешь так говорить? Как ты думаешь, что я делала, когда двадцать лет одна растила сына? А что, ты думаешь, я пытаюсь делать теперь? Не кричи на меня. Ты так со мной разговариваешь, что можно подумать, ты мой отец. Делай то, не делай этого…

– Твой отец? Спасибо. Трудно представить себе менее завидную участь, чем быть твоим отцом. Все, довольно. Хватит с меня подобных разговоров. Я не хочу больше тратить на тебя время.

– Ну и черт с тобой, не трать. Я устала от твоих нравоучений. И не говори мне, что я не слушаю других и не замечаю их чувств. Все это относится к тебе, а не ко мне.

– Иди к черту, – сказал Роуленд и швырнул трубку.

Двадцать минут спустя Линдсей лежала на кровати и рядом с ней был Колин. Колин, измученный событиями бессонной ночи, с трудом помнил, как он сюда попал, но твердо знал, что именно здесь ему надлежит быть.

Ему пришлось прийти из «Конрада» в отель пешком, потому что этим утром во всем Нью-Йорке не оказалось ни одного свободного такси. Второй раз за день он промок до нитки, но, поскольку Линдсей не возражала против его мокрой одежды, ему тоже было все равно.

– Не плачь, Линдсей, милая. Не надо плакать. Иди сюда, – сказал Колин, как он уже не раз говорил за это утро. Он притянул Линдсей к себе, чтобы она могла плакать на его мокром плече. Время от времени он доставал еще один из своих носовых платков, осмеянных Талией, и вытирал ей глаза. Линдсей, которая выложила ему всю историю с телефонным разговором, благодарила его, пробовала успокоиться и принималась рыдать вновь.

– Я так несчастна, – бормотала она, уткнувшись в мокрую рубашку от Брук Бразерс. – Просто тошно жить, но, если я еще неделю пореву, мне станет легче.

– Ты можешь рыдать у меня на плече хоть целый месяц, – ответил Колин, чувствуя себя, как ни странно, счастливым. – Или целый год.

– Он говорил такие обидные вещи, – продолжала Линдсей, утирая слезы. – Но самое ужасное, что все это правда.

– Я знаю, – вздохнул Колин. – Он всегда так мерзко точен. Мне не раз приходилось это испытывать на собственной шкуре. Он был холоден? В этих случаях у него всегда меняется голос, ты заметила? И дело даже не в том, что он говорит, а в том, как он это говорит.