– О Боже, что я делаю? – с улыбкой проговорила она, потянувшись к пуговицам его рубашки.

– Похоже, что ты собираешься снять с меня рубашку, – сказал Колин. – Я был бы рад, если бы ты сделала то же самое со всей остальной одеждой.

– Ты уверен, что это хорошая идея? – продолжала она, расстегивая «молнию» на джинсах.

Колин направил ее руку, и она сразу поняла, насколько хороша эта идея.

– Колин? – прошептала она немного спустя. – Да?

– Наверное, мне следует тебя предупредить… Я давно этим не занималась.

– Я занимался.

– Я вижу.

Настала тишина, и Колин продемонстрировал справедливость своего утверждения. Линдсей почувствовала, что теряет остатки самоконтроля.

Он приник лицом к впадине между ее бедрами, и она замерла, потрясенная поразительными ощущениями.

– Колин, – проговорила она низким дрожащим голосом, когда он поднял голову.

– Да? – отрешенно ответил он, целуя ее живот, грудь и придвигаясь так, чтобы ее рука могла лечь на его член.

– Колин, мы еще можем остановиться.

– Нет, милая, не можем.

– Подожди немного, я хочу тебя спросить. Я тебе нравлюсь?

– Да, особенно вот эта часть. Эта часть мне ужасно нравится.

– Послушай, ты тоже мне нравишься.

– Вот здесь?

– Особенно здесь. Но послушай, я не хочу, чтобы ты перестал мне нравиться или я – тебе, а занятия сексом иногда приводят к таким последствиям.

– Если ты думаешь, – произнес Колин очень твердо, – что я собираюсь сейчас обсуждать подобные вещи, ты сошла с ума. Успокойся. Раздвинь ноги. Так хорошо?

– Замечательно. Я…

– О, черт, у меня нет презервативов.

– Сейчас они не нужны. – Линдсей поцеловала его. – А у меня нет никаких болезней, передающихся половым путем.

– У меня тоже.

– Колин, ты должен понять. Я так давно этим не занималась, что сейчас я практически девственница. Монахиня.

– Это вдохновляет. – Его бровь приобрела дьявольский излом. – Особенно монахиня.

– Ну если ты уверен, то я…

Поцелуем он заставил ее замолчать, и вскоре, как он и предполагал, она начала отвечать ему и при этом была мало похожа на монахиню. И наконец она перестала говорить.

Некоторое время спустя Колин с величайшей неохотой освободился из ее объятий. Он пошел в ванную, закрыл за собой дверь и ликующим взглядом уставился в стену. Потом он включил все краны на полную мощность, чтобы заглушить звуки, и во весь голос рассказал кранам и стенам, как он любит Линдсей.

Он проделал это несколько раз, чтобы исчезла опасность проговориться самой Линдсей, он помнил девиз тети Эмили – festina lente, – и только потом вернулся в спальню. Когда он увидел Линдсей, лежавшую навзничь на подушках, с порозовевшей кожей и влажными волосами, он понял, что поскольку все равно нарушил сегодняшнее расписание и только что совершил то, к чему стремился целых две недели, но боялся осуществить, то можно пойти дальше и признаться ей во всем.

Он уже собирался это сделать, потому что смотреть на нее и не делать этого было трудно, когда вдруг вспомнил все случаи, когда подобный недостаток осторожности сослужил ему дурную службу.