Он внимательно оглядел ее.

– Понял! Вы сделали себя под Джин Сиберг в «Бездыханном»? Я угадал?

– Точно. – Пикси пристально взглянула ему в лицо и приподняла бровь. – У вас счастливый вид.

– Пикси, я счастлив. Я необыкновенно счастлив. Правда, этот мир прекрасен?

Пикси посмотрела на его растрепанные волосы, мятую одежду и сияющее лицо, и у нее приподнялась вторая бровь. Она улыбнулась и любезно проводила его до выхода. Колин вышел из отеля и скоро обнаружил, что он уже в «Конраде». Эмили, которая сразу увидела, что он не способен понимать английский язык, сократила свои новости до минимума, хотя весь день жаждала ими поделиться.

– Ее приняли, – сказала она. – Наташу Лоуренс приняли в «Конрад». Господь нам помог. Я голосовала против, а эти четыре простака за. Мы обсудим это завтра. Звонила Талия со странной фамилией. Завтра ты должен вылететь в Монтану, чтобы продолжить работу с этим твоим удивительным режиссером. И что самое важное и, по-видимому, неотложное, звонил Роуленд Макгир. Сначала он позвонил в половине одиннадцатого утра и довольно возбужденно говорил с Фробишер. Потом он звонил чуть не через каждый час и, если я не ошибаюсь, сейчас звонит именно он. Колин, поговори с ним из своей комнаты, там, в конце коридора. И, пожалуйста, соберись с мыслями, потому что, насколько я понимаю, он не в самом безоблачном расположении духа.

Колин сделал, как ему было велено. Он успешно нашел свою комнату, он нашел телефон.

– Привет, Роуленд, – сказал он.

– Может быть, ты будешь настолько любезен, что объяснишь мне, какого черта ты так себя ведешь? – вежливо произнес Роуленд. – Я сейчас дома. Здесь четыре утра, и передо мной твоя открытка. В ней написано следующее: «Нью-Йорк великолепен. Линдсей прелестна! С любовью, Колин». Стиль меня не удивил. И содержание поначалу тоже, но теперь я в недоумении. Если Линдсей так прелестна, то не хочешь ли ты объяснить мне, зачем ты ей лжешь? Можешь, кстати, поблагодарить меня за то, что пока я тебя не выдал. Ферма «Шют»? Принадлежит знакомому твоего отца? Низкая арендная плата?

– Все правда, – отвечал Колин, безмятежно созерцая луну, заглянувшую в окно.

– Ты пьян?

– Не от алкоголя.

– Все правда? Тогда твое представление о правде значительно отличается от моего. Почему ты не сказал Линдсей, что этот дом принадлежит твоему отцу и перейдет по наследству тебе, а потом твоим сыновьям? По всем меркам, этот дом принадлежит тебе, как, впрочем, и сам «Шют», и Бог знает сколько ферм, домов и коттеджей плюс значительная часть оксфордширских земель. Ты так же скромно умолчал о сорока тысячах акров в Шотландии и миллионном состоянии, полученном от американских Ланкастеров. Колин, совершенно очевидно, что Линдсей ничего об этом не знает, а ты по какой-то непонятной мне причине обманываешь ее и заманиваешь к себе в арендаторы. И ты делаешь это в то самое время, когда она особенно нуждается в помощи. Я не раз был свидетелем того, как твои планы лопались у всех на глазах. Так что я тебя предупреждаю: если все это кончится какой-нибудь неприятностью для Линдсей, если ты…

– Я ее люблю, – блаженно проговорил Колин, все еще глядя на луну.

Это не остановило Роуленда так надолго, как рассчитывал Колин.

– Тогда все еще хуже, чем я думал, – резко сказал Роуленд. – Ты ее не любишь, Колин. Ты влюбляешься так часто, как другие подхватывают простуду.

– Неправда, – возразил Колин.