– Неправда, – возразил Колин. – Я признаю, так бывало, хотя, впрочем, в последний раз лет восемь назад. Я люблю ее. Люблю всем сердцем. Я боготворю землю, по которой она ступает.

– Колин, вы знакомы меньше двух недель.

– Ну и что? – ответил Колин. Он говорил с глубочайшей убежденностью. – Можно любить именно так. – Он щелкнул пальцами. – Ты кого-то встречаешь, и ты знаешь, что его полюбишь, и тогда любовь начинает расти. А если ты этого не знал, Роуленд, то ты намного глупее, чем я думал.

Роуленд помолчал, потом признал:

– Очень хорошо. Так бывает. Но это быстро проходит.

– У меня это не пройдет. Я только что от нее. Мы провели вместе целый день, и я так счастлив, что не могу передать. Она хорошая, и верная, и честная, и остроумная, и милая…

– Колин, я не стану с этим спорить. Я очень хорошо ее знаю. Она еще неуравновешенная, импульсивная и наивная. У нее отвратительный характер, злой язык и органическая неспособность думать. Ни одна другая женщина не может с такой легкостью вывести из себя.

– Вот видишь! Ты тоже от нее без ума, – торжествующе воскликнул Колин. – Я это слышу по твоему голосу. Она совершенство. И знаешь, что в ней самое лучшее? Я ей нравлюсь. Она видит все мои недостатки, и все равно я ей нравлюсь. Она ничего не знает о деньгах и о «Шюте». Ей нравлюсь я сам. Первый раз в жизни у меня нет никаких сомнений на этот счет. На самом деле мне кажется, что если бы она знала про деньги, то я нравился бы ей меньше. Поэтому я хочу, чтобы она узнала меня, по-настоящему узнала, прежде чем скажу ей. Я хочу, чтобы она в первый раз увидела «Шют», не зная, что он мой, чтобы она полюбила его просто так, а потом я на ней женюсь. Я собираюсь на ней жениться, Роуленд, и, если ты встанешь между нами, я тебя убью, потому что она лучшее, что у меня было в жизни. Кроме тебя, она единственное по-настоящему хорошее, что у меня было после смерти Эдварда.

Наступило долгое молчание. В Лондоне Роуленд, знавший, что Колин упоминает о брате, только когда с ним действительно происходит что-то важное, уронил голову на руки. В Нью-Йорке Колин вспоминал, как он держал Линдсей в объятиях, и ощущал себя на небесах.

– Я собираюсь жениться на ней в ближайшие полгода, – продолжал Колин более спокойным голосом. – Я сделаю предложение, как только пойму, что она готова согласиться. Вообще-то уже я чуть было этого не сделал. Час назад.

– В таком случае, – проговорил Роуленд после продолжительного молчания, свидетельствовавшего о том, что ему нелегко далось это решение, – я ничего не скажу Линдсей о «Шюте». Я надеюсь, ты знаешь, что на мое слово можно положиться. Но я также надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, потому что Линдсей очень ранима и…

– Тебе следовало бы почаще вспоминать об этом, – перебил его Колин. – Вспомни, как ты сегодня с ней разговаривал. Она из-за тебя плакала.

– Плакала?

– Плакала. И больше я этого не позволю. Она была в ужасном состоянии, и это неудивительно. Ты не оставил камня на камне от ее уверенности в себе. Она пытается начать новую жизнь, и что ты делаешь? Ты прешь напролом как танк, называешь ее глупой, говоришь, что она ведет себя как ребенок, что только идиот мог подписать такой контракт. Не каждый обладает таким безумным самомнением, как ты. Почему ты не думаешь, что говоришь?

– Я заставил ее плакать? – озадаченно повторил Роуленд. – Меньше всего на свете я хотел чего-либо подобного. Мы спорили, мы всегда с ней спорим. Я выхожу из себя, она выходит из себя, а на следующий день…

– Так вот, не выходи больше из себя! – горячо воскликнул Колин.