– Вон та женщина, – снова указала Линдсей, – в накидке. Это Лулу. Она только что вошла вместе с Томасом Кортом. Кажется, с ними еще Шарон Стоун.

– Бог ты мой! – Дракула и Коротышка вздрогнули и, рассекая волны, устремились в указанном направлении. По залу, подобно порыву свежего бриза, пронеслось: «Томас Корт, Томас Корт», и целый сонм аутсайдеров – два, четыре, десяток, три десятка – пустился вдогонку за лидерами.

Разрозненные течения закрутились в водовороте, слились в единый мощный поток, устремившийся к даме в накидке. Линдсей провожала взглядом эту армаду с величайшим удовлетворением. Женщина-маяк, не избалованная вниманием публики, отреагировала на внезапную популярность очевидным недоумением, а Линдсей благоразумно решила, что пора скрыться за горизонтом.

К тому времени она провела на приеме от силы час, но ей казалось, что время растянулось до бесконечности. Еще в самом начале, когда она только припарковала наконец машину и вошла в здание, она утратила чувство реальности, и время начало выделывать с ней разные фокусы. Усталая сорокалетняя женщина – Линдсей Драммонд – в прохладе лифта вдруг превратилась в тридцатилетнюю.

В лифте было несколько зеркал и необыкновенно удачное освещение. Глядя на хорошо одетую, красивую женщину, многократно отраженную в зеркалах и которая не могла быть не кем иным, кроме как ее собственным отражением, Линдсей ощущала подъем, обычно предшествующий удачному вечеру и пьянящий, как терпкое вино. Однако истинным источником этого возбуждения, как осознала Линдсей несколько мгновений спустя, были не отражения сами по себе, а откровенно восхищенный взгляд высокого темноволосого американца, придержавшего для нее дверь лифта и обладавшего отдаленным сходством с Роулендом Макгиром. Именно это сходство и дало ей шанс почувствовать себя тридцатилетней – возраст, когда жизнь еще многое обещает. Но тут американец небрежно заметил: «Неплохое платьице, детка», в результате чего моментально утратил всякое сходство с Роулендом, а Линдсей сразу стало столько, сколько ей и было на самом деле – тридцать восемь.

Теперь же, по прошествии часа, ей было не то шестьдесят пять, не то восемьдесят два. Она никогда не курила, но сейчас ей очень хотелось сигарету. И глоток алкоголя. Возможно, тогда все эти лягушки вдруг превратились бы в принцев, женщины-василиски обратились бы к ней с приветственными улыбками, а воздух стал бы источать дружелюбие и остроумие. Но, поскольку это чудесное превращение было невозможным, следовало срочно найти Маркова и Джиппи и бежать отсюда прочь.

Уверенность и спокойствие, повторяла про себя Линдсей, пробираясь между тесными группками людей, не обращавших на нее ни малейшего внимания. Она успела взять бокал шампанского с подноса спешившего мимо официанта и нашла относительно спокойное и тихое пристанище в оконной нише. Половину бокала она выпила с той скоростью, с какой обычно принимают лекарство. Ей казалось, что здесь, за этой огромной тяжелой портьерой, сооруженной из простой парусины, но отделанной роскошным шелком, она может спрятаться от надоедливых и неинтересных собеседников.

Она смотрела в окно на черный, размытый наплывами тумана рукав Темзы. Внизу под окном раскинулся сад, подсвеченный как театральная сцена, с темным прудом в центре, подстриженным кустарником и бледными статуями. Это был волшебный сад, а плавный изгиб окаймлявшей его реки прибавлял ему очарования, и это зрелище, а может быть, шампанское наконец внесли в ее душу некое подобие успокоения.