Линдсей вдруг вспомнила, как она читала вслух эту историю семилетнему сыну. Это было время постоянной подспудной боли, время, когда ее бывший муж, которого покинули удача и последняя любовница, вернулся к Линдсей.

Это было время, когда она вдруг осознала, что больше не любит его, что он ей не нужен. Она помнила, как смотрела на него, стоявшего в дверях, и удивлялась, что вышла замуж за человека, который в действительности ей не нравился, которого она не уважала и на которого потратила столько времени понапрасну. Надо же было быть такой идиоткой, думала она тогда.

Да, все это было, но эти болезненные воспоминания ничего не значили по сравнению с живой памятью о тех вечерах, которые она проводила наедине с сыном. Эта память приковывала ее к прошлому прочнее якорной цепи. Эти благословенные часы, мирные вечера, когда они, Том и Линдсей, сидя в круге света от настольной лампы, были поглощены удивительной историей Алисы, остались с ней навсегда.

С тех пор прошло больше десяти лет. Линдсей снова ощутила знакомый болезненный укол сожаления. Подобные блаженные состояния не могут длиться долго, детство уходит, и даже самые мудрые детские книги навсегда откладываются в сторону. Дети растут, и теперь сын все меньше и меньше нуждался в ее обществе.

Глядя на реку, она думала о том, что было бы большим утешением знать, что кто-то все еще нуждается в ней и ее любви – мужчина, муж, человек, с которым прожиты вместе долгие годы. Линдсей иногда думала, что ей было бы гораздо легче приспособиться к нынешнему состоянию, если бы она была не одна. Она ущипнула себя – испытанный прием – и дала сама себе хороший нагоняй. Потом она решительно отвернулась от реки и прекрасного сада, располагавших к ностальгии и жалости к себе.

Она снова бросилась в бурные воды приема, пытаясь убедить себя, что ей здесь нравится.

Через некоторое время ей удалось захватить маленького официанта с огромным и основательно нагруженным подносом. Он откупился от нее крошечными, но изысканными подношениями – бекасиными яйцами с черными трюфелями и блинами, на которых поблескивала икра – как выснилось, настоящая. Линдсей безуспешно оглядывалась вокруг в поисках Маркова, но не видела ни его самого, ни его друга Джиппи. Все люди, с которыми ей приходилось перебрасываться дежурными фразами, упивались рассказами о себе: моя компания, мой роман, моя роль, мой сценарий, мой доход, мой агент, мой имидж, моя жена, мой муж, моя любовница… Линдсей снова пришлось спасаться бегством.

Ей пришло в голову, что из зала должен быть ход в этот манящий сад. Она стала осторожно пробираться в направлении, которое казалось ей правильным.

Наконец она оказалась в длинном белом коридоре, где стены были почти сплошь увешаны афишами знаменитых фильмов и кадрами из них: «Касабланка», «Унесенные ветром», «Жюль и Джим», «Смертельный жар», «Похитители велосипедов». Линдсей смотрела их все – многие с сыном, который любил кино и хорошо его знал. Она замедлила шаги у плаката с кадром из третьего и самого известного фильма Томаса Корта «Смертельный жар».

Кадр был так известен, что он уже вошел в коллективное сознание и был запечатлен в умах множества людей вне зависимости от того, смотрели они фильм или нет. Этот образ, воспроизведенный на миллионах футболок, Линдсей впервые увидела восемнадцать месяцев назад на фасаде кинотеатра на Мэдисон-авеню.