Как она и предполагала, в этой комнате накануне кто-то был. Она посмотрела на смятые подушки на диване, на два бокала, стоявших на низком столике. Наташа обычно пила красное вино, техасец предпочитал текилу. Анжелика понюхала бокалы. От одного пахло вином, а в другом – она попробовала жидкость на вкус, чтобы удостовериться, – оставалось несколько капель чистой воды.

Она смотрела на бокалы и чувствовала, как кровь приливает к лицу. Потом она увидела Наташины тапочки, которые кто-то пинком отшвырнул под диван. Рядом с ними на полу лежала нитка жемчуга. Она подняла ее – украшение было дорогим – и тут заметила, что замок сломан, а шелковая нить разорвана. С нее посыпался град жемчужин. В руке у нее осталось несколько штук, которые ее пальцы мяли и перекатывали, словно пытаясь раздавить. Она поняла, что ей стало трудно дышать – замок был цел, когда она помогала Наташе одеваться накануне вечером.

Выпустив жемчуг из рук, она зажала рот руками. У нее опять закружилась голова, и никогда еще она не чувствовала себя такой тяжелой, неуклюжей, неповоротливой. Нет, нет, нет – стучало у нее в голове. Сердце гулко билось, в висках пульсировала кровь. Она посмотрела на рассыпанный по ковру жемчуг, неловко повернулась и задела бокал. Потом она крадучись приблизилась к двери Наташиной спальни, приложила к ней ухо.

Она ничего не слышала, кроме ударов собственного сердца, но потом различила другой звук – вздохи, легкий шелест, похожий на шум морского прибоя. Она потрясла головой, как делают, когда хотят избавиться от воды в ушах, и звук стал слышен яснее. Его нарастающий ритм отдавался у нее в ушах. Она приложила ладони к пылающим щекам. Теперь она знала, что слышит: она слушала голос тайны, обряда, к которому никогда не была допущена. В его подробностях она была несведуща, потому что у нее никогда не было любовника – ни мужчины, ни женщины. Но все же она знала, что происходит по другую сторону двери. Она с необыкновенной отчетливостью представляла горячую влагу Наташиного лона, ищущие губы ее мужа, шепот, прикосновения, нараставшее отчаяние желания. Ее била дрожь, а когда она услышала низкий стон и возглас, отмечавшие высшую точку единения, с ее губ сорвался хриплый приглушенный крик.

Она отшатнулась от двери, прислонилась к стене, зажав ладонями уши. Даже через стену до нее доходил поток насилия и наслаждения, который возбуждал ее, вызывал стыд и ярость. Этот поток не иссякал очень долго. Ей казалось, что слышать эти звуки все равно что слышать звуки, сопровождающие убийство. Но вот раздался утробный мужской стон и странный – полный отчаяния и одновременно победный – крик женщины. Потом все стихло.

Анжелика ждала. Она отерла с лица слезы и вместе с ними – зависть и злобу. Она ждала, пока дыхание успокоится, а пожар стыда угаснет. Только потом она постучала в дверь. Она сказала то, что ей было велено передать, и через некоторое время – оскорбительно долгое – дверь едва приоткрылась.

Анжелике удалось заметить в спальне разгром, который Наташа и ее партнер, видимо, не замечали. Потом она увидела Наташу Лоуренс. Она стояла, запахнувшись в тонкий белый халат, и сквозь узкую щель вопросительно смотрела на Анжелику. Наташа, как было хорошо известно Анжелике, могла быть очень жестока, и эта черта лишь усиливала преданность Анжелики. Наташа смотрела на Анжелику, и в ее глазах читались удовлетворенность и легкое злорадство, от которых у Анжелики разрывалось сердце.

Наташа даже не попыталась скрыть, что недовольна вмешательством.