|
Для этих отправителей она обладала полномочиями дочери, душеприказчика и единственной наследницы, которыми ее облекало короткое холодное завещание, составленное двенадцать лет назад: «…Завещаю моему единственному ребенку Женевьеве Хантер». Только ее отец, думала Джини, мог ухитриться завещать ей все и одновременно заставить чувствовать себя лишенной наследства. Она вспоминала его таким, каким видела в последние недели болезни, когда он уже знал, что смерть близка, что годы алкоголизма наконец потребовали дани. Это было в последний день перед тем, как ему поставили постоянную капельницу с морфином, после чего он уже не приходил в сознание. Она сидела рядом с кроватью и держала его за руку, пока не поняла, что он из последних сил пытается ее вырвать.
– Ради Бога, отстань, – прохрипел он. – И ради Бога, пойди куда-нибудь подальше от меня. И тогда она с болью и горечью поняла, что эти слова, произнесенные со столь характерной для него едкой насмешкой, останутся с ней до конца жизни. Паскаль прав, подумала она, чем скорее она покинет этот дом, тем будет лучше. Она взяла интервью для «Нью-Йорк таймс», записку Наташе и заправила в факсовый аппарат. В записке она просила актрису до конца следующего дня дать ответ и, если она сочтет нужным, внести исправления в текст, хотя была почти уверена, что Наташа не сделает ни того ни другого. Она взглянула в окно на тихую пустынную улицу внизу и придвинула к себе пачку писем с выражениями соболезнования по случаю смерти ее отца. Она успела ответить только на часть из них, хотя каждый день посвящала этому занятию целый час. Здесь были вежливые послания от друзей отца, издателей, коллег. Они писали тепло и доброжелательно, умело избегая упоминаний о пьянстве, и Джини отвечала столь же доброжелательно и уклончиво. Отложив в сторону лежавшие сверху письма, которые Паскаль уже видел, она извлекла одно – то, которое ему не показывала. Оно пришло почти месяц назад от Роуленда Макгира. Письмо было коротким, написанным от руки и формальным по тону: «Я был очень огорчен, узнав…» Джини не могла взять письмо в руки, чтобы не вспомнить об их коротком романе. Строчки, написанные его рукой, вызывали в памяти его лицо, его голос, хуже того, она словно видела его глаза и то особенное выражение, которое появлялось в них в минуты близости. И теперь она словно наяву переживала страстное и томительное начало акта любви, все то, что происходило между ними долгими ночами. Она позволила себе предаться этим воспоминаниям, и, к своему стыду, ощутила осязаемую тоску по его телу, явственный отзвук былого всепоглощающего желания. Никогда раньше с ней этого не случалось. Она вскочила из-за стола с восклицанием гнева и боли и заметалась по комнате. Она направилась к двери и внезапно остановилась, поймав краем глаза свое отражение в пыльном зеркале, еще не упакованном вместе с остальной мебелью. За дымкой пыли и узором трещин она увидела себя: бледная женщина с бесцветными волосами и тревожным взглядом. Внимательно изучив свое отражение, Джини пришла к выводу, что эта женщина утратила блеск юности и приближается к тому рубежу, за которым о ней скоро станут говорить «женщина среднего возраста». Жена. Мать. Она примерила эти слова к собственному отражению. Она подумала о сыне, которого так сильно любила, о Паскале, который стал теперь гораздо мягче и спокойнее, чем раньше. Таким его сделало отцовство, но иногда она боялась, что он жалеет о своем решении и хотел бы продолжать ездить по миру и снимать войну. Решение правильное, сказала она своему отражению: именно работа привела его к первому разводу, а снимать так, как снимал Паскаль, было опасно, это было неподходящим занятием для человека, ставшего отцом ее ребенка. Она неуверенно заглянула в глаза отражению, но увидела в них одобрение. «Все правильно», – громко объявила она и отвернулась от зеркала. |
