Книги→ Проза → Генри Миллер → Сексус →страница 122

Изменить размер шрифта - +
Пользуются ли другие заведующие

такими же преимуществами, иногда интересовался я. Когда время от времени я встречался с ними за ленчем, то чувствовал себя скорее мальчишкой

посыльным, чем заведующим, ответственным за подбор личного состава. Они всегда показывались мне облаченными в такое достоинство и самоуважение,

какого я никак не мог на себя напялить. И никогда не смотрели мне в глаза, а только на мои брюки с пузырями на коленках, мои нечищеные ботинки,

мятую несвежую рубашку и пятна на полях шляпы. К самым пустяковым историям, которые я рассказывал им, они относились настолько серьезно, что я

просто терялся. К примеру, они были потрясены, когда я рассказал об одном посыльном, служившем в конторе на Брод стрит; он в ожидании вызовов

читал в подлиннике Данте, Гомера, Фому Аквинского. Но они не удосужились дослушать о том, что он был когда то профессором университета в

Болонье, что пытался совершить самоубийство, когда в железнодорожной катастрофе погибли его жена и трое детей, что он потерял память и приехал в

Америку по чужому паспорту и что только после того, как он шесть месяцев проработал посыльным, к нему вернулась память и он смог осознать свое

положение. Что он нашел свою новую работу очень привлекательной, что он предпочел остаться посыльным и не сообщать о себе своим прежним

знакомым… Все эти вещи звучали для них слишком фантастично, были выше их понимания. А вот заинтересовало их и поразило только то, что посыльный,

человек в униформе, мог читать классиков в подлиннике.
После таких занимательных историй я нередко перехватывал у них десятку другую, никогда, разумеется, не думая о возврате долга. Полагался же мне

гонорар за услуги рассказчика! Как же они ежились перед тем, как выложить такую сущую безделицу, какой контраст между ними и моими «тупыми»

рядовыми посыльными!
Размышления такого рода всегда приводили меня в сильное волнение. Десять минут погружения в себя – и я сгораю от желания приняться за книгу. Я

подумал о Моне. Хотя бы ради нее я обязан начать! Но где? В этой комнате, похожей на приемный покой в психушке? Начинать с Кронским,

заглядывающим через мое плечо?
Недавно я где то прочитал о заброшенном городе в Бирме. Некогда здесь была столица царства и там, в окружности ста миль, находилось около восьми

тысяч процветающих храмов и монастырей. Теперь, по прошествии тысячелетия с лишним, страна обезлюдела, лишь несколько одиноких полубезумных

жрецов бродят по опустевшим храмам. Змеи, летучие мыши, совы гнездятся в разрушающихся пагодах, шакалы тявкают по ночам среди развалин.
Почему эта картина запустения так меня подавляет? Какое мне дело до восьми тысяч рушащихся пагод? Люди умирают, племена вырождаются, религии

исчезают – это же в порядке вещей. Но остается что то от ушедшей красоты, и, уже бессильное потрясти нас, бессильное увлечь, оно все таки

тяготит меня, как неразгаданная загадка. Я ведь даже и не начинал строить.  И тем не менее я будто вижу собственные храмы, которые рухнули еще

до того, как второй камень лег на первый. Какими то причудливыми путями я и «тупые» посыльные, помогающие мне, бродим по опустошенным областям

духа подобно шакалам, завывающим в ночи. Мы бродим под сводами воздушного строения, бесплотной пагоды грез; она брошена еще до того, как успела

приобрести форму и земные очертания. В Бирме это сотворил завоеватель, он виноват в том, что дух человеческий был превращен в прах. Такое

повторялось в истории не раз, и это объяснимо. Но что же помешало нам, мечтателям нашего континента, дать прочную форму нашим призрачным

зданиям? Племя архитекторов духостроителей было прекрасно, но оно вымерло.
Быстрый переход