И вообще сын стал груб, нетерпелив, вспыльчив. Стоило не так отозваться про его гуру, как он впадал в неистовство.

— Гуру все для меня! Он мой бог! Гуру будет сопровождать меня на пути к смерти!

Ну можно ли всерьез относиться к подобным заявлениям? «Гуру — бог»? Какая глупость! «На пути к смерти»?

Мальчик переживет этого возомнившего о себе эмигранта, о котором следует заявить в полицию. Вымогатель и аферист!

Звонить в полицию Гюнтер отсоветовал.

— Нам не нужна огласка. Или ты хочешь, чтобы все узнали, какой у нас сын? Его примут за сумасшедшего. Это мы с тобой знаем, что он просто неудавшийся поэт. Он же бредит стихами! «Путь к смерти», «моление пустоте» — это поэтические метафоры. Как можно молиться пустоте? Ничего, перебесится… Денег все равно не вернешь. Яхта обошлась мне в семьдесят тысяч марок, но он вправе распорядиться своей вещью по собственному усмотрению… Ты не считаешь?

Аннелиза привыкла во всем соглашаться с мужем.

Переходя со ступеньки на ступеньку альпийской горки в саду перед домом, она методично обрезала сухие стебельки на кустах своих любимых гортензий. В это лето они были особенно хороши: голубые, белые, фиолетовые, розовые. Шапки махровых соцветий радовали глаз. Над ними порхали мотыльки, жужжали пчелки и какая-то крохотная пичужка, напившись из струйки, сбегавшей по ноздреватым, декорированным мохом и папоротником камням, уютно устроилась на цветущей ветке.

Растения умиротворяют, успокаивают, отвлекают от грустных мыслей. Не так уж глуп Эди, что породнился с деревом. Конечно же, Гюнтер прав. Смешно принимать за чистую монету поэтические преувеличения. Нельзя породниться с каким-то там буком и уж тем более передать ему свою душу. Это просто стихи. Шиллер в своих балладах и не такое накручивал. Оживают мертвецы, рыба приносит со дна моря перстень… Милый вздор. Или взять «Ивиковы журавли»?

Заслышав телефонный звонок — трубка с антенной лежала на плетеном столике в глубине сада, — Аннелиза заспешила вниз, вспугивая пригревшихся на ступеньках ящериц. Оступившись, она чуть было не разбила глиняного садового гнома в красном колпаке.

«А гномы разве не поэтическая фантазия?» — осенило ее. Где-то она слыхала, что Клопшток тоже не отличался в юности особым благонравием. Наверное, все поэты такие. Сначала их не понимают, потом ставят памятники.

— Мама, это я! — услышала она родной голос. — Мама, гуру сказал, что я умру в следующую пятницу. У нас с тобой осталась одна неделя. Мы скоро увидимся: я хочу умереть дома.

— Эди! Что ты такое говоришь? Где ты, Эди?!

Но он уже дал отбой.

Фрау Далюге схватилась за сердце. Ей стало нехорошо. Опустившись в заскрипевшее под ней кресло, тоже плетеное, она разрыдалась, но когда схлынул первый приступ отчаяния, немного успокоилась и попробовала рассуждать здраво.

Откуда этот проклятый индиец знает, когда должен умереть ее дорогой единственный мальчик? Почему именно в пятницу? Как Иисус? Но они не веруют в Иисуса, молятся пустоте, смешивают кровь с соком деревьев. Эдмунд разговаривал вполне спокойно, может быть, немного экзальтированно, но он вообще такой. Ни горечи, ни печали она в его голосе не почувствовала. Таким тоном сообщают о самых будничных вещах, только не о смерти. Бред какой-то, не иначе. Или это у них шутка такая? Злой, бессердечный мальчишка!

Аннелиза решила позвонить мужу.

Вопреки ее ожиданию, Гюнтер воспринял сообщение исключительно серьезно.

— Откуда он звонил?

— Не знаю! Он ничего не сказал. Я спросила, но Эди уже повесил трубку.

— Дура! — вспылил генеральный директор I.G.Biotechnologie. — Сколько раз надо повторять, что все номера у нас автоматически записываются?

Она жалобно всхлипнула.