Вернувшись, он увидел, что молодой татарин, вошедший последним, стоит на прежнем месте. Теперь он подошел к Палию и несмело сказал:

— Вам мать поклон передавала.

— Какая мать, откуда?

— Моя маты, из Бахчисарая, — ответил татарин по-украински.

Палий напряженно наморщил лоб, стараясь вспомнить что-то забытое, давнее. Потом снова взглянул на юношу и почти крикнул:

— Маруся? Сестра?! Так ты сын ее! Значит, она жива?

— Да, я племянник ваш. Мы про вас много слыхали. Мамо просили меня поехать к вам, батько долго не пускал, а потом согласился. Тут и случай представился.

Палий усадил племянника и еще раз вгляделся в его лицо.

— Похож. Слыхал я, будто она жива, только не очень верил. Сколько лет прошло, я тогда еще таким, как ты, был. Рассказывай все про нее… Нет, разденься сначала. Федосья, иди сюда… Тебя как звать?

— Чора-мурза… Чора просто.

Парень совсем растерялся. Раздеваясь, он отвечал на вопросы Палия, от смущения путая украинские и татарские слова.

— Мать велела оказать, чтоб пан полковник не слушался увещаний аги и не подписывал договора, — говорил Чора. — Ага даже не ханом послан, а самим султаном турецким. Султан только на время замириться хочет.

— Понимаю, не удержались под Азовом. Мир нужен, чтобы против русских больше войск бросить. Я об этом сразу догадался. Не выйдет: с чем приехал, с тем и поедет. Ну, а теперь рассказывай.

— Мать очень по вас скучает. Она любит вас, а я маму люблю, немилы мне походы на людей безвинных. Она мне часто песни поет. Только отец не велит ей петь эти песни.

Беседовали до поздней ночи. Потом Палий вышел за ворота и присел на колоде выкурить люльку. К нему подошел Савва:

— Не спится?

— Еще успеем поспать. Дымок сойдет, сон придет, — ответил Палий и пыхнул люлькой.

Савва поймал ночного мотылька и стал с нарочитой внимательностью разглядывать его. Палий улыбнулся: странно было видеть большое, грубоватое, с торчащими усами лицо Саввы рядом с нежным, прозрачным тельцем мотылька. Савва вытянул губы и легко подул на мотылька.

— Почему ты при мне не захотел с послами говорить?

— Потому, что думаю говорить с ними не только при тебе.

— При ком же еще?

— Завтра к нам приедет посланец Мазепы Роман Проценко, так я хочу поговорить при нем.

— Зачем при нем? Чтоб показать Мазепе нашу покорность?

— При чем тут покорность? Разве ты не догадываешься, зачем они приехали?

— Пленными обменяться.

— Не только. Они станут уговаривать нас заключить с ними договор, — вернее, перейти к султану на службу.

— А Проценко, значит, прислан за нами наблюдать? Ты думаешь, легко будет Мазепу обвести?

— Я и не намерен его обводить. Разве только припугнуть немножко: Мазепа в Москву донесет, что к нам со всех сторон подъезжают; может, тогда и царь скорее согласится к себе принять.

— Как бы эти переговоры при Проценке нам во вред не пошли.

— Думаю, что нет. Вот к лучшему ли будет, того не ведаю.

— На мою думку, так все вроде к лучшему идет.

— Ну, мне пора, спать хочется… Ты ко мне шел?

— Я… да нет. Проходил мимо, вижу, ты куришь…

Ночью Палий вдруг проснулся от легкого прикосновения Федосьиной руки к плечу:

— Семен, поднимайся, Цвиль просит выйти, обоз какой-то пришел.

Палий быстро оделся, вышел на крыльцо. Ночь была тихая, светлая. За садом, как бы заглядывая через верхушки яблонь и груш, яснел месяц, заливая неживым, бледным светом двор и улицу, золотя крест на куполе церкви, которая высилась вправо через дорогу.