— Надо нам опередить их, — сказал он и обратился к Гале: — Расстели, дочка, коврик. А ты, сынку, принеси из куреня ложки и хлеб, уха кипит уже. — Потом еще раз взглянул на дальние отблески и подумал: «Быть большой грозе».

Глава 18

ЧЬЯ ДИВЧИНА?

В церкви стало душно, и Мазепа вышел во двор через боковую дверь. Пономарь услужливо подал стул, гетман с наслаждением опустился на него. В воздухе стоял густой медный перезвон. Дробно звонили маленькие колокольцы, будто хотели перекричать друг дружку. Шумело в ушах.

Гетман вставил мизинец в ухо и, недовольно морща лоб, подергал рукой:

— Долгонько батюшка службу правит.

Услыхав эти слова, пономарь тихо отошел от гетманской свиты. Вскоре колокола смолкли. Мазепа поднялся и снова вошел в церковь. Толпа расступилась, давая ему дорогу. Гетман остановился против иконостаса, перед которым горели огромные свечи, поставленные по его, гетмана, приказу.

— Упокой, господи, души рабов твоих… — донесся до Мазепы голос священника. Мазепа вздрогнул: мелькнула мысль, что в длинном заупокойном списке, который читал священник, могло быть и его, мазепино, имя. Ведь он был на волосок от смерти. Перед глазами пронеслась страшная картина: перевернутая лодка, стремительное течение, мчащее доску, за которую он с трудом ухватился, груды обломков вокруг, намокшая, отяжелевшая одежда. А плавал он плохо.

«Погоди, разбойник!.. — мысленно пригрозил он Гордиенко и едва не заскрипел зубами. Но тут же спохватился: — Негоже гневаться в храме божьем. Я ведь исповедоваться пришел».

И все же не мог отделаться от мысли о Гордиенко. «Чего он против меня взъелся, ведь не с Палием же он заодно, это я достоверно знаю. Голоте Гордиенко воли никогда не давал. Неужели узнал, что я писал про него в Москву? А может, слава моя ему глаза туманит?»

Дьякон почтительно прикоснулся к руке Мазепы и сказал, что духовник гетмана отец Святайло ждет их милость. Мазепа исповедовался в низенькой, завешенной парчой келейке. Грехи спадали с души один за другим, словно разрубленные кандалы. После исповеди гетман почувствовал себя, как после хорошей бани с дороги, — легко и немного расслабленно.

По пути домой гетману казалось, что даже конь чувствует настроение хозяина: он ставил на землю белые копыта особенно осторожно. Мазепа ласково похлопывал коня свернутой нагайкой по крутой шее. Встречные, завидев гетманскую свиту, спешили юркнуть в какой-нибудь закоулок, а кто не успевал, торопливо срывал с головы шапку и прижимался к изгороди.

На Крутой улице прямо перед всадниками высыпала на дорогу толпа хлопцев и девчат. Юноши прыгали прямо через невысокий забор, иные из девушек тоже пытались прыгать, но юбки и плахты цеплялись за жерди, и девушки падали под общий смех и веселые возгласы. Шумная орава появилась на улице так неожиданно, что конь Мазепы вдруг присел и рванулся в сторону.

Мазепа, черкнув ногой об ограду, натянул намотанный на руку повод.

— Лайдаки чортовы, носит вас нечистая сила, улицы вам мало! — накинулся на парубков есаул, размахивая нагайкой. Виновники переполоха стояли притихшие, с заступами и узелками в руках. Кто-то стал оправдываться:

— Мы из гая. Обходить далеко, потому напрямик и ударились.

— Из какого гая? — спросил Мазепа, подумав: «Какой же поблизости гай, кроме моего?» — Что вы там делали?

— Морену копали — корень красильный.

— В панском лесу? У кого дозволения спрашивали? — повысил голос Мазепа.

Все молчали. Тогда одна девушка, без заступа и мешка, сидевшая верхом на изгороди, громко сказала:

— Корня в лесу много, и никто его не копает.