Петр Петрович сидит неподвижно. Сын сменяет ящик за ящиком, осторожно ставя их на стол. Зрачки отца сверкают остро и твердо, в центре их — желтые искры. Его глаза умеют следить за букашкой, ползущей по стебельку медуницы, за куколкой, спящей в сосновой коре, за голубянками, рождающимися в тине болот.

— Эту красавицу прислали из уссурийских лесов, — подает Андрей бело-розовую, похожую на морскую раковину бабочку.

— Почти все красивые бабочки — вредители, — отвечает Петр Петрович. — Красота в мире чешуекрылых — опасная красота. Махаон уссурийский уничтожает укроп и морковь, а голубянка весенняя — бич бобовых. Хвостоносцы Маака злодействуют в ореховых лесах, альционы губят дубовые рощи. — Петр Петрович отодвигает от себя ящик. Продолжает тихо, зная, что сын — весь напряженное внимание. — Энтомология должна не просто классифицировать насекомых, ее обязанность — выяснять, какую пользу, какой вред приносят они природе. Знаешь ли ты, что хвостоносцы Маака спасают соевые поля от желтянки-авроры? Белянка, пожирающая барбарисовые листья, враждует с аргусом — вредителем огородных культур? В природе все закономерно. Многочисленные тайны ее ждут своих исследователей. Я уже стар и не успею что-нибудь сделать для энтомологии. Остается надеяться на молодых натуралистов, на тебя, Андрей…

Отец и сын продолжают созерцать свои сокровища. Уже давно наступил вечер. За окном настороженно шепчутся старые липы, воробьиное чириканье падает в тишину. А перед глазами Петра Петровича все мелькают и мелькают коллекции.

Густо-зеленые с розовыми узорами, желтые с перламутровыми брюшками, белые, озаренные синими огоньками, синие в белых искрах бабочки соединяются в одно причудливое бесшумное облако. И облако это незаметно растет, заполняя старый кабинет.

Петр Петрович отрывается от коллекций, глядит в окно.

В глубину Рановы опускается необыкновенный цветной ковер, сотканный из барбарисовых белянок, болотных переливниц, глазчатых бархатниц, южных лимонниц, коричневых аполлонов, индийских адмиралов, реликтовых мидорфий. Ковер трепещет, излучая свечение, касаясь воды.

Петр Петрович протер глаза — ковер исчез. Только тяжело чернела Ранова, а небо над ней было пепельным и пустынным.

Ночью, когда в доме полная тишина, он при пальмовой свече продолжает работу, подготовляя к изданию новый том «Землеведения Азии». Пишет к нему свои добавления о Восточной Сибири — озере Байкале, прибайкальских странах, Гобийской пустыне.

Иногда, вперемешку с научными трудами, ведет дневники. Тогда воспоминания детства обступают его. Он опять видит себя маленьким мальчиком. Он вспоминает: «Манили меня к себе крутые скалы и обрывы глубоких ложбин и оврагов… Мне казалось, что я открыл на окраине нашего поместья местность, никем не виданную и никому не доступную». Красота скромной русской природы кажется ему лучше самых ярких тропических ландшафтов. И русская весна, и таяние снегов, и апрельские эфемерные воды, и зеленая дымка лесов ни с чем не сравнимы. «Деревья начали быстро, не по дням, а по часам одеваться: одни светлой зеленью, а другие белоснежными бледно-розовыми цветами… Все это уносило меня, одинокого и безотрадного, в какой-то чудный поэтический мир…»

Он улыбнулся в сивые бакенбарды, потянулся до хруста в костях. Долго ходил по кабинету. Перебирал на столе рукописи, корректурные листы, журнальные вырезки. Открыл окно в июньскую ночь. И опять могучий зов природы послышался ему в глубине, июньского сада.

Он вылез через окно в сад.

Серая мгла еще стелется между березами и липами, от цветочных клумб несет острыми запахами.