Грозовая туча, скрывавшая Небесные горы, подползала к левому берегу Коктала. Она ползла медленно с утра, через весь день и, наконец, осыпалась на реку крупным дождем.

Между косяком дождя и Семеновым было двадцать саженей знойного воздуха. Он видел, как солнце растягивалось, дробилось, стекало в реку вместе с каплями, как на воде вырастали и лопались пузыри. Белые лилии и мясистые листья кубышек плясали под ливнем, передавая друг другу широкие ломаные круги. Сазаны будто сошли с ума от грозы. Они изгибались желтыми полукружьями, развертывались стремительными пружинами, выпрыгивали из волн, ликуя и пританцовывая.

После дождя наступил удивительной свежести вечер. Небо, степь, река блестели, с берегов наплывали дурманящие запахи трав, умиротворенность и грусть дымились над степью.

В Семенове возникали какие-то неясные, легкие видения, ему слышались странные гулы отошедших в небытие буйных степных событий. Он еще не имел воспоминаний о степи — он жил лишь первыми впечатлениями от ее просторов.

Когда солнце, огромное и оранжевое, погрузилось в ковыль, Адамсырт отошел в сторону, бросился на колени, снял коническую черную шапку и, обратившись к западу, совершил намаз. Он молился так же равнодушно, как и разговаривал.

В мягких сумерках расплывались молчаливые фигуры чабанов. Адамсырт сказал чабану с жидкой бородкой и красными глазами:

— Гость желает слушать наши песни. Спой ему, Наурбек.

Семенов поразился вежливости молодого султана; ночью Адамсырт, казалось, не обратил внимания на его робкую просьбу о киргизских легендах и песнях.

Старый чабан провел пальцем по бараньим жилам домбры, и она жалобно вскрикнула. Тревожный звук заскользил в сумерках, и Наурбек протяжно запел. Хриплые слова срывались с его облупленных губ, жалуясь и скорбя.

Наурбек пел о неизвестном Семенову герое Киргизских степей Махамбете.

Глава 9

ГОЛОВА ПЕВЦА

…Восстание было разгромлено, Исатай убит, Махамбет бежал в степь.

И вот он сидит в одинокой юрте на старой кошме, прижимаясь к заиндевелому войлоку. Декабрьский ветер сотрясает юрту, иней сыплется на усталые руки акына, засеивая голову и плечи, но Махамбет не чувствует стужи. Синие от беды и холода губы тихо произносят слова песни, которая рождается в его сердце. «Сокол уставший, куда полечу, смогу ли покинуть собственный край», — повторяет он первые строки и никак не может подобрать новых слов. «Хотел бы я снова рвануться к мечу, да нет во мне силы…»

Махамбет наклоняет голову и прислушивается к посвисту снежного ветра. Как и кому поведать о том, что случилось? Кому передать свою ненависть к хану Джангиру, кто сохранит в памяти историю народного восстания, его песни гнева и борьбы, имя его славного друга Исатая Тайманова?

Перед глазами Махамбета возникает маленький толстый человечек с лицом, исколотым оспой, с вывернутыми жирными губами — хан Букеевской орды Джангир.

Певец поднял голову — ненавистное лицо хана Джангира растаяло.

Кошма, прикрывающая вход, зашевелилась и приподнялась, в юрту вошел юноша, поклонился, спросил:

— Тебе ничего не надо, аксакал?

— Мне теперь ничего не надо, мой мальчик.

— Я видел вечером подозрительного человека. Он все посматривал на юрту. Я боюсь — это ханский шакал, идущий по твоему следу. Когда я спросил, кто он и что ему надо, он ускакал в степь.

— Спасибо, мой джигит. Махамбету уже не страшны ханские шакалы, Махамбет уже на пути ко Всемогущему. Если никуда не спешишь, присядь на кошму и слушай. Я знаю, у тебя хорошая память. Постарайся запомнить все, что я скажу. Наступит время, и ты передашь мой рассказ другим.