Анемоны лиловыми коврами устилали землю, колыхались хохлатки, выпирали из песка широкие листья ревеня. Красные тюльпаны захватили огромные участки. Буйствовали ковыли, дикий чеснок вскидывал к небу дурманящие кисти, играли разноцветьем смолевки, грабельки, мышиный горошек.

Веселая зелень полупустыни отцветала, созревала и погибала в конце веселого месяца мая.

Павел Кошаров то и дело ахал. Румяное, со вздернутым носом лицо, живые, цвета спелой черники глаза художника смотрели из-под широкой шляпы. Подвижный, любопытный, неистощимый рассказчик и выдумщик, Кошаров не давал Семенову скучать в дороге.

Они ехали к урочищу Тамгалы-Таш. Справа сливалась с горизонтом безграничная степь, слева за рекой мерцали белым мрамором снега Небесных гор.

Плоские берега Или приподнимались и сужались. Тарантас въехал в красное ущелье. Река здесь пробила путь в порфировых скалах, и они становились все выше. Семенов разглядывал крутые голые скалы, висящие над рекой.

— Вот они, — показал художник на красную скалу. — Это они — Писаные камни…

Тарантас остановился, Семенов и Кошаров выпрыгнули на песок. Перед ними были Тамгалы-Таш — Писаные Камни, ради которых Семенов отклонился от своего путешествия. Кошаров вынул из тарантаса альбом и карандаш, чтобы скопировать крупные буквы тибетской надписи.

Эти тибетские надписи были начертаны на илий-ском порфире в середине XVIII столетия, во времена Джунгарского владычества. Они обозначали западные пределы Джунгарии.

Весь жаркий майский день путешественники провели в урочище.

— Я же первый европеец, срисовавший тибетские надписи на реке Или, — шутил Кошаров, складывая альбом. — А быть первым кое-что значит.

Ночью они прибыли в Верное. Пристава Большой орды Хоментовского уже не было, Семенова встретил новый начальник Перемышльский — вялый спокойный человек. Он не обладал дерзкой энергией и смелостью Хоментовского и не решался на самостоятельную деятельность.

Семенову снова пришлось рассказывать о целях своего путешествия.

— Я хочу проникнуть на восточную часть Иссык-Куля, а оттуда на горные перевалы, соединяющие Илийский и Иссык-Кульский бассейны с Кашгарией. Надеюсь также исследовать хребет Тенгри-таг, — говорил Петр Петрович, не предполагая, что его планы как раз на руку приставу Большой орды.

В эту зиму с новой силой вспыхнула междоусобная война между киргизскими племенами, населяющими берега Иссык-Куля. Богинцы, вытесненные сарыбагишами, стремились вернуть себе восточную сторону озера. Они обратились к приставу Большой орды с просьбой принять их в русское подданство. Только чувствуя себя под защитой России, они могли еще бороться с сарыбагишами.

Полковник Перемышльский понимал: богинцам необходима военная поддержка. И все же он боялся помогать без согласия генерал-губернатора Гасфорта.

— А спрашивать разрешения у Густава Ивановича бесполезно, — жаловался он Петру Петровичу. — Гасфорт затеет переписку с министерством иностранных дел, и пойдет писать губерния.

После долгих размышлений Перемышльский решил: Петра Петровича будет сопровождать конвой из пятидесяти казаков. Одновременно к экспедиции примкнет полуторатысячный отряд Тезека — одного из султанов Большой орды. Казаки Семенова и всадники Тезека и будут той силой, что охладит наступательный пыл сарыбагишей.

До отъезда Петру Петровичу неожиданно предложили принять участие в одном интересном юридическом споре, возникшем между племенами дулатов и атбанов. Полковник Перемышльский попросил Семенова взять на себя в этом споре роль арбитра.

— Вы постороннее лицо обоим племенам и, стало быть, беспристрастное. Вы не принадлежите и к местной администрации, среди киргизов у вас хорошая репутация ученого человека.

Петр Петрович поинтересовался сутью спора.