|
Павлик похож на Маленького Мука, у него огромные, не по ноге, тапочки. Они хлопают по больничному полу, когда он ходит вслед за Сашей. Халат у него длинный и перепоясан веревкой. Рукава Саша ему подвернула, но они необъятно широки, и худые Пашины руки прячутся в них. Но руки эти ловкие. Как осторожно они поят с ложечки годовалого Колю Панфилова, как крепко и бережно держат ножки Тани Мельниковой, когда она плачет и брыкается, не желая принимать лекарство. Пытаясь развлечь ребят, Павлик стал однажды на табуретку и начал читать стихи, но тут его постигла неудача — никто не слушал, каждый был занят своим — плакали, смеялись, ныли: «Попи-ить!»
— Ничего, Павлик, — говорила Саша, — не отчаивайся. Тебя оценят, дай им только выздороветь. Те, что шли на поправку, просили: — Расскажи сказку! И, ставя градусники, делая уколы, вливая глюкозу, Саша рассказывала про красные башмачки, про Человека Рассеянного, про храброго Ваню Васильчикова. Ей случалось сказать: — Жили-были мальчик Маша и девочка Ваня! Что ты смеешься Тоня? Я не так сказала? — А что было дальше? — спрашивали дети. — И вот пошли они в лес… — Тетя, пить! — требовала веснушчатая девочка по имени Муза. — А что было дальше? — кричали из другого угла палаты. — И вот пошли они в лес, — говорила Саша, давая попить Музе, — и видят: идет волк! — Тетя, повязка сползла! — говорил Толя Полоскин. — А волк что? — спрашивал Павлик, хотя ему было уже семь лет. — Волк? — рассеянно спрашивала Саша, бинтуя Толину шею. — Волк сказал: «Подарите мне, дети, красные башмачки!» — Что? — с любопытством кричали все. — Давайте немножко помолчим! — отвечала Саша, запутавшись. — Давайте поиграем в молчанку — кто будет дольше молчать! Но эта игра никогда не удавалась. Они плакали, болтали, смеялись, просили пить, жаловались на боль в ухе, в горле, требовали маму, бабушку. Просили: «Сядь ко мне!» И Саша садилась, поила, старалась утешить и обещала, что мама скоро придет. Обратная дорога, дорога домой, была полна Аней. Сыта ли? Не ушиблась ли? Не ушла ли куда? Спала ли днем? Не обидел ли кто? И чем ближе к дому, тем быстрей шла Саша, забыв об усталости. И каждый раз, увидев Аню, грязную, неумытую, с оторвавшейся подметкой или в разорванном платье, но живую, здоровую, веселую, Саша чувствовала себя счастливой. — Мама! — кричала Аня. — Анюта! — отвечала Саша и, обняв дочку, крепко прижимала ее к себе. А потом начались дожди. В тупике стояли большие лужи. И стоило Саше сходить за водой к водопроводной колонке, как ноги промокали насквозь. Об электрической плитке Саша только вспоминала — уже давно приходил человек с кусачками и сказал, что в следующий раз оштрафует беспощадно. И выключит свет. Саша не стала плакать, как ленинградская бабушка, она просто научилась разводить мангал. Она боролась с мангалом — упорно, не сдаваясь. Он должен был разгореться, но ему не хотелось гореть пасмурным утром да еще под дождем. «И как это в книгах описывают пожары, — думала Саша, — кто-то там обронил спичку, занялся лес или сарай. Везет же людям!» А она извела полкоробки спичек, драгоценных спичек, а мангал дымит — и все. Саша дула в мангал, подкладывала обрывки газетной бумаги, чертыхалась сквозь зубы, но когда ее совсем покидала надежда, оказывалось, что внизу, подспудно, начинали тлеть угли, мангал разгорался. Аня совсем одичала. Осмелев, она давно уже перешагнула порог комнаты, пределы двора и, поняв, что в тупике гораздо веселее, решила обследовать соседние улицы. |
