— Весело тебе было?

— С тобой веселее. — Аня крепко сжала Сашину руку.

— Хочешь, завтра опять придем сюда?

— Я хочу с тобой.

— Но ведь с детьми веселее, правда?

— Мне с тобой веселее.

— Но ведь меня целый день нету дома!

— А вечером ты приходишь.

— А кисель? — тихо спросила Саша. Аня ничего не ответила.

…Ночью Аня проснулась с плачем.

— Что с тобой? Ты испугалась? — спрашивала Саша, утирая мокрые Анины щеки. — Ну расскажи, что тебе снилось?

— Мне снилось… что ты меня отдала… Я не хочу… Я не хочу киселя.

Никуда я ее не отдам, — с отчаянием подумала Саша, — не смогу… Эх, я…

Скоро Саша променяла или продала на рынке все, что можно было. У них осталось одно полотенце, две простыни и две наволочки и то платье, которое было на Саше. По ночам Саша записывала в тетрадь, которую привезла из дому:

«Ночью Аня проснулась и спросила:

— Мама, а правда, я в Москве брала сахара, сколько хотела? И белого хлеба тоже?

Вчера хозяйка жарила пирожки. Аня долго молчала. А потом вдруг сказала, задумчиво так:

— Что она там делает?

— Пирожки жарит.

Аня еще помолчала. И потом:

— А наша бабушка тоже умеет пирожки?

Я ей ответила:

— Наша бабушка все умеет.

— Мама, расскажи про пирожки.

Мне сильно не хотелось рассказывать про пирожки, и Аня принялась рассказывать сама:

— Жила-была девочка. У нее была бабушка. Она испекла пирожок. Большой-пребольшой. Он был с капустой. А сверху его посыпали сахаром. Девочка ела, ела. Дала своей маме. И Юре. И Сереже. И Дружку. Девочка была добрая. Не жадная. Она и правда не жадная. Она ничего не хочет есть без меня и без Дружка.

В Москве осадное положение, а я здесь, Калуга у немцев. Моя Калуга. Бои в районе Наро-Фоминска. А я здесь. Доктор Шевелева отдала своего сына в детский дом, а сама ушла на фронт. Я смотрю на Аню и понимаю: никуда я отдать ее не смогу. С мамой бы оставила, а с чужими — не могу. Но до чего же мне надо быть там, далеко отсюда…

Башмаки Ане стали совсем малы: пальцы упираются в носок. Что делать ума не приложу. Скоро зима. И кто это выдумал, что в Ташкенте тепло?»

И правда, кто это выдумал, будто в Ташкенте тепло? Дни стояли холодные, промозглые, и в комнате тоже было холодно. Часто, возвращаясь домой, Саша заставала Аню под одеялом вместе с Дружком. Они грели друг друга. Сердце у Саши сжималось. Она смотрела на похудевшее лицо девочки и думала: «Нет ничего хуже, когда не можешь накормить ребенка вволю». Но вскоре стало хуже, гораздо хуже.

— Анюта! — сказала Саша, вернувшись с работы. — А ну, вставай! Я принесла компоту!

— Не хочу, — ответила Аня.

— Анюта, что ты! Компот!

— Не хочется, — повторила Аня.

Саша наклонилась над кроватью и прикоснулась к дочкиному лбу. Лоб был горячий. Она провела рукой по горячей щеке, по сухим губам.

— Болит горло, Анечка? Глотни. Болит?

— Болит.

Скарлатина, — холодея, подумала Саша. Скарлатина. Какая же я медсестра после этого? Ребенок рядом, а я и не заметила. Ведь она и вчера была такая тихая. Как же я не догадалась?

Саша посадила дочку к себе на колени. И Анина голова беспомощно свесилась. Саша сидела молча и тихо покачивалась.