— Глупа ты, мать, — говорила Анисья Матвеевна, глядя на Сашино невпопад веселое лицо.

По-прежнему приходила к Зое Сережина и Юрина бабушка. Зоя по-прежнему уныло играла Ганона и гаммы. Один раз, встретив Валентину Сергеевну у калитки — исхудалую и обтрепанную, с потускневшим лицом, Саша подошла и робко сказала:

— Валентина Сергеевна, сыграйте мне что-нибудь. Пожалуйста.

Валентина Сергеевна не удивилась. И ответила:

— Что же сыграть вам, голубчик? — Подумала и прибавила:

— Хорошо, я сыграю.

Саша осталась во дворе. Окна в доме были открыты, и оттуда было слышно все: и шаркающие шаги Анисьи Матвеевны, и скрип половицы, и стук тарелок, и то, как хозяйка с громом передвинула стул, — ее даже вещи боялись.

Потом были гаммы, потом Зоя играла «Сурка», потом «Осеннюю песню». А Саша все ждала, ждала терпеливо, но казалось — конца не будет фальшивым звукам, и она устала, а устав, перестала надеяться.

И тут оно пришло. От радости Саша крепко переплела пальцы, прижалась к стенке дома и слушала, слушала… «Я люблю тебя», — играла Валентина Сергеевна. «Я люблю тебя, я люблю тебя», — так говорили захлебывающиеся, нагоняющие друг друга звуки. Как вокруг хорошо. И черное небо, и звезды, и двор, и мусор, сметенный в углу двора. Покосившийся сарай, и уголек мангала, и чайник, пыхтящий на мангале. Смолкнув, музыка еще продолжала петь. Потом Валентина Сергеевна ушла, Саша вернулась домой, а ей все слышались те слова. Под их звук Саша уснула, но и во сне они ей слышались.

Среди ночи она проснулась. Окно было широко открыто. Уже стало светать. Босая, она подошла к окну. Было душно и не хватало воздуха. Ладонью она вытерла мокрый лоб, потом неслышно, чтобы не разбудить Аню и Анисью Матвеевну, стала бродить по комнате.

— Что, мать моя, одеваться, что ли? — раздался вдруг строгий голос Анисьи Матвеевны.

— Да нет, рано, — удивившись, ответила Саша.

Не говоря больше ни слова, старуха принялась одеваться.

— А ты что, босая, что ли, пойдешь? Одевайся!

— Да что вы, Анисья Матвеевна!

— Знаю, что говорю. Одевайся давай!

Неслышно, молча они вышли из дому. Переулок спал, небо было предрассветное, тусклое. Длинной казалась улица, брел вдалеке одинокий прохожий. Прошла какая-то женщина, — что подняло ее так рано? А вот идет солдат. Шинель серая, за плечами мешок, в руке чемодан. Идет медленно, будто насквозь пропыленный, будто ощупывая мостовую ногами в этот предрассветный час. Перешел улицу и зашагал им навстречу все той же усталой солдатской походкой. И вдруг, сама не зная, что говорит, Саша позвала:

— Митя!

Упал чемодан из рук, скользнул мешок с плеч. Митя бежал ей навстречу, и она ушла в тепло его рук, щека прижалась к шершавому сукну шинели.

— Ты? Ты! — говорил Митя. — Это ты!

Он отодвинул ее от себя, вгляделся в лицо, погладил пыльной рукой ее щеки. Потом, опомнившись, подошел к старухе, угрюмо стоявшей в стороне, обнял крепко, поцеловал.

— Иди. Спасибо. Я сам отведу ее. Пойдем, Сашенька…

Новую девочку назвали Катей. Она родилась 20 сентября сорок второго года.

— Она тебе не нравится? — спросила Саша.

Митя стоял над корзиной, в которой спала Катя, и глядел на нее задумчиво и пристально.

— Она тебе не нравится? — повторила Саша.

— Мне жалко ее, — ответил Митя.

И правда, Катю было жалко: худая, тощая, смуглая до синевы и нисколько не красивая.