— Убили! Убили! — кричал кто-то.

Саша оглянулась. На полу билась женщина, теплый платок сполз ей на плечи, седые волосы растрепались. Закинув голову, старуха кричала: «Убили!» Вокруг теснились люди, все наперебой что-то советовали, женщины плакали.

— Пропустите! Я медсестра! — сказала Саша, пробиваясь через толпу.

Толпа расступилась, как всегда расступается, услышав спокойный, уверенный голос. Сняв с себя платок, Саша положила его старухе под голову, расстегнула ей пальто.

— Убили! — кричала старуха.

И вдруг она умолкла. Ее тело обмякло, голова скатилась набок и стукнулась бы об пол, если бы Саша не приняла эту седую голову в свои ладони.

Саша взяла руки старухи, поискала пульс, приподняла веки… Потом взяла с полу конверт с номером полевой почты и письмо: «Ваш сын… смертью храбрых…»

…И снова Саша шла по улице. «Убили!» — звучал у нее в ушах крик женщины. Перед глазами неотступно стояло смуглое лицо, искаженное болью, растрепанные седые волосы. Пуля, просвистевшая там, далеко, за тридевять земель, убила сразу двоих.

Голова кружилась. Саша оперлась о чей-то забор. «Я тут, — сказал ей сын и, видно, повернулся на другой бок. — Это я». Саша постояла, передохнула и побрела домой… «Тебе нужно счастье, — мысленно говорила она сыну. — Ты мне потом не простишь ни бессонных ночей, ни слез, ни того, что я держу тебя впроголодь. Я должна спать, не должна плакать. А как же мне не плакать?»

Голова кружилась от слабости, от пережитого волнения. Она боялась Анисьи Матвеевны, боялась, что та опять скажет: «Эх ты, хлипкая». Она заставила себя улыбнуться и переступила порог.

За столом сидела девушка-лейтенант. Анисья Матвеевна поила ее чаем. Увидев Сашу, девушка потянулась к ней, встала из-за стола, потом, чуть подумав, обняла Сашу за плечи.

— Ты кто? — спросила Саша.

— Как это кто? Я от Юли! — ответила девушка. — От Юли, от Юли, — говорила она, усаживая Сашу и снимая с нее пальто. — Да что это на тебе лица нет? Все хорошо! Да я же посылку! Погляди! Шоколад, сахар! Только масло не довезла, три недели ехала. Оно стало просачиваться. Эх, плохо вам на гражданке, мы сытней живем!

На столе лежали консервы, банка какао, плитка шоколада. Анисья Матвеевна собирала все это и, пользуясь общим замешательством, прятала в нижний ящик комода.

— Подогреть чай, что ли? — спросила она. — Полно, Анна, полно, наелась и будет, это сало тебе сейчас ни к чему.

— А письмо? — сказала Саша.

— Вот, успокойся! — и девушка подала конверт-треугольник.

«Сашенька, милый мой друг! — было сказано в том письме. — Посылаю тебе немного продуктов и деньги. Я знаю, как тебе трудно.

Мы с Володей поженились. Теперь мы вместе и никогда не расстанемся. Правда, он все время в полетах, а я переводчица. Но все равно мы вместе! Каково тебе там? Я знаю: не легко.»

Да… Теперь об этом думать нечего. А ведь и они с Митей могли быть там вместе.

И снова жара. Ташкентский май — не весна, лето: жаркое, знойное, палящее. Солнцу ни до чего нет дела — ни до того, что у Шарафат месяц назад погиб жених, ни до того, что молодой доктор Юсупов подал четыре заявления, прося послать его на фронт или хотя бы перевести из детской больницы в госпиталь.