…Сейчас я буду думать про Юлю. Вот кто меня действительно любит. Если бы мы с ней поссорились, я не знаю, как бы я жила на свете. Она не любила Митю — или мне только так казалось? Один раз она сказала: «Он киношник. А все киношники…»

Саша шепотом окликнула:

— Анисья Матвеевна, вы спите?

— Чего тебе?

— Анисья Матвеевна, — сказала Саша, глубоко презирая себя, — а какие они были… ну, эти… — Саша почему-то не могла сказать «женщины» и сказала:

— ну, эти лауреатки?

— Лауреатки, и все! — ответила Анисья Матвеевна и повернулась на другой бок.

…А может, он не любил меня? И ему это просто показалось? Приехал, повидал — и понял, что это ему только показалось? Почему человек не может думать, о чем хочет? Почему я думаю о том, от чего мне больно? Я не хочу думать о нем. Но как же не думать? А если он ранен? Если погиб? Что я буду делать без него? Как буду жить? Дышать? А если он жив и здоров и просто забыл обо мне? Ну и пусть. Пусть только будет жив…

— Я ему говорю, — услышала она вдруг голос Анисьи Матвеевны, — неужто не нашел без ребенка? Столько тут толкалось всяких, а ты берешь с дитем? Ты не обижайся, я тебя тогда не видела, какая ты, — знать не знала, вот и спросила. А он говорит: будет тебе глупости болтать. Я, говорит, ее люблю. И дите люблю. Дите никогда не лишнее. Ну, а мне что? Любит так любит, значит, и я обязана. А девчонка что ж… Тощая она у тебя. Кормить надо.

Он жив, — думала Саша, засыпая. Он жив. Он вернется. Он помнит. И любит.

«Когда Анюта вернулась из больницы, она ходила за мной по пятам, а ночью протягивала руку, чтоб увериться, тут ли я.

Анисья Матвеевна разговаривает с ней так:

— Анна, не лезь! Эй, Анна, сейчас по затылку получишь! Анна, давай садись!

И Анюта ничего, не обижается. А я если строго погляжу — она сразу в слезы.

Ходила на донорский пункт. Но кровь у меня не взяли: „Что вы, мамаша!“

Я привыкла, что я „сестрица“, а тут вдруг опять — „мамаша“. Неужели правда? Как же мне быть?

— Мама, у хозяйки голос, как у Бармалея. Я ее боюсь.

Понемногу оправляется от болезни. На улице все порывается попрыгать, перескочить через какую-нибудь яму, арык. Иногда беспричинно смеется — без всякого повода, просто от полноты чувств. Очень любит Юру и Сережу. Анисья Матвеевна говорит, когда они приходят: „Ах, полено им в лоб!“ Но всегда усаживает за стол и кормит.

Почему Анисья Матвеевна никогда не рассказывает о Мите? Вот папа так любит рассказывать, как мы с Лешкой были маленькие, а Анисья Матвеевна никогда ничего не расскажет. Но когда она говорит „он“ — это всегда про Митю: „Он велел тебе валенки раздобыть“ или: „Он наказал — научись в Ташкенте плов стряпать“.

Шарафат говорит: „Сумасшедшая!“ Наверно, она права. Но я хочу, чтоб он был — Митин сын.

Нынче Анюта сказала:

— Ты знаешь, мама, почему я положила голову к тебе на колени? Чтоб ты не плакала.

Почему она знает, что, дав себе волю, я заплачу? Ведь я не даю себе воли?»

Саша не давала себе воли. «Я не смею думать ни о чем плохом, потому что у меня есть Аня. И потому, что скоро у меня будет сын», — говорила она себе. Она старалась не думать о страшном, но оно стучалось ей в сердце.