— Рано тебе еще путешествовать. И пропустишь массаж руки.

— Пропущу! — легко согласился Митя. — Черт с ним, с массажем. Пока толку от него не видно.

— Чего ж не попытать. Езжай, разомнись. И опять же — яиц, глядишь, крупки. Машем не брезгуй, хорошая крупа, — сказала Анисья Матвеевна.

Он уехал, его не было день, два, три. И четыре. Боясь себе в этом сознаться, Саша испытывала облегчение. Будто кто снял камень с ее плеч. Возвратясь из больницы, она разворачивала Катю, клала ее, распеленутую, на кровать, и они с Аней, примостившись по обе стороны, глядели. Катя лежала на животе, морщила лоб и тыкалась лицом в одеяло: то поднимет голову, то уронит. Аня хохотала:

— Гляди, гляди, какая смешная!

И никто не осаживал ее: «Аня, тише!»

— Девчонка захолодела, укройте! — говорила Анисья Матвеевна, но говорила не сердито, ей самой было весело смотреть на Катю.

— А я была такая же маленькая? Расскажи! Когда я была, как Катенька, ты меня тоже клала на живот? И я также тыкалась носом? А ты меня сильно любила?

— Я тебя и сейчас люблю! Еще как!

— Нет, маленьких больше любят. Я знаю. Это все говорят.

— Будет тебе! Любит, не любит, плюнет, поцелует! Для матери все равны, — пробурчала Анисья Матвеевна. — Эх, дети! Морока!

Анюта очень любила Катю. А Катя — Анюту. Стоило Ане подойти к Кате, как та вскидывалась, будто хотела встать навстречу. Она не улыбалась, она хохотала, открыв беззубый рот, а если сидела на руках у матери, то тянулась к Ане и тыкалась лицом в Анино плечо.

— Дай мне ее подержать, — умоляла Аня. — Вот честное слово — не уроню!

И Саша осторожно сажала Катю Ане на колени. Анисья Матвеевна смотрела настороженно, но не перечила.

Когда Катя засыпала, Аня взбиралась на стул, склонялась над корзиной и тонко тянула:

— Придет серенький волчок, схватит Катю за бочок.

Она пела по-старушечьи, словно кому-то подражая, тягуче, печально.

Они спали на полу. Ане стелили отдельно, но сейчас она приползала к матери:

— Можно я к тебе? — и ложилась, тесно прижавшись к Саше. — Мама, расскажи сказку! — просила Аня. — Ну давай. А то ты все с Катькой да с Катькой.

— Ну что тебе рассказать? Ты все мои сказки знаешь.

— Ну, хоть про красные башмачки.

Но Саша разлюбила эту сказку.

Прошло десять дней. Чувство освобождения уступило место тревоге.

— От Мити ничего нет? — спрашивала Саша, возвращаясь с работы и быстро оглядывая комнату.

— Да что ты, матушка, на неделю уехал — и обратно письма!

Вот зашел бы он сейчас в дом, я знала бы, что делать, — думала Саша. Кинулась бы к нему, поцеловала бы и даже на Анисью Матвеевну не поглядела. Пускай скорей приходит! Пускай опять будет, как прежде, только пускай скорей возвращается.

Он вернулся, как и в прошлый раз, на рассвете. Вошел, обросший щетиной, с туго набитым заплечным мешком. Она вскочила и кинулась к нему.

— Не надо, Саша! Боюсь, насекомые. Я сниму с себя все во дворе. А ты согрей воды.

Он мылся горячей водой, она дала ему кусок нераспечатанного (Юля прислала!) мыла. Он плескался, тер мочалкой шею и счастливо поглядывал на Сашу.

— Яиц привез, кусок баранины и знаешь еще что? Ну, угадай! Нет, нет! Меду, меду! Это мне дала одна старуха за фотографию внучки. Фотография плохонькая, но девчонка забавная, вроде Ани.

Еще он привез с собой пленку и все кручинился, что дома негде ее промыть и отпечатать.