Дождь стучит в окна. Сквозь мгновенный хрупкий сон Саша вновь и вновь слышит неприязненный голос. От горя она просыпается и чует: Митя не спит. Они лежат рядом, затаившись, боясь шевельнуться. Одиночество — страшное слово. Оно горько, когда человек один. Теперь она знает: одиночество вдвоем — горше всего. Тут не помогут ни слова, ни объяснения. Не проломить эту стену, выросшую между двумя людьми, ни боли, ни слезам. Как же это случается? Как это случилось у них? Раньше не то что слово улыбка, взгляд все было дорого и понятно. А сейчас — кричи, молчи, умри, а сердце в ответ не тронется.

«Не любит, не любит, не любит», — повторяла про себя Саша.

И вдруг рядом тихо сказали:

— Люблю. — Горячее дыхание обожгло ей щеку. — Как же ты этого не понимаешь, не слышишь?

Митины губы прикоснулись к Сашиной руке. Она не смела откликнуться. Ведь так бывало уже, и не раз: темный день, молчание, а потом ночь — и вновь тепло, которое позволяло жить дальше, верить и ждать. А наутро все то же. И все тише и глуше становился Сашин отклик, и все меньше запасы доверия и щедрости. И в ответ на движение руки, на слово «люблю» — только боль.

И Митя почувствовал это — как раньше, когда все слышал в ней и угадывал. И с проникновением, которое одно только переворачивает душу, пришли единственные слова, те единственные, которые помогли бы ей понять и простить:

— Мне очень плохо. Поверь, если можешь. Перетерпи, если можешь. Худо мне, понимаешь? Милая моя… Что бы я был без тебя?

И она услышала, и осталась рядом, и простила, как оставалась постоянно, как прощала прежде. Она забыла потому, что нужно было забыть… До следующего удара, до новой обиды и горечи.

— Мама, Сережа говорит, что Митя мой папа. А я ему объяснила, что он Митя, а не папа.

— Мама, Сережа меня стукнул!

— Ты сама его ударила…

В глазах слезы:

— Ты меня совсем не жалеешь. Одну только Катьку жалеешь, а больше никого…

Анюта плачет по каждому поводу и без повода. Уронила хлеб — плачет. Оступилась — упасть не упала, только оступилась — плачет. Не сразу ответили ей на вопрос — в слезы. Раньше этого не было.

— Моя мама, моя…

— И Катина, и Катина…

— Мама, ты меня любишь?

— Очень.

— А почему же все время смотришь на Катеньку?

Увидела, как Митя, лаская Катю, поцеловал ее в лоб. Только он ушел, Анюта мне:

— Мама, поцелуй меня в лоб! — И чуть погодя:

— Нет, Митя меня не любит. Он одну Катьку любит.

Анюта:

Вели, чтоб Катя скорее выросла и чтоб кончилась война!

На Аню не стало никакой управы. Анисья Матвеевна была занята хозяйством и Катей. Саша и Митя работали. Аню тоже целиком поглотил тупик, их маленькая улица, похожая на большой московский двор.

Чем они были там заняты, что было их жизнью — Бог весть!

Их было много — москвичи, ленинградцы, местные. Были у них свои тайны, свои ссоры и примирения. Аня приходила домой только поесть. Она вся была там — за порогом. Однажды Саша взялась приводить в порядок Анино пальто пришивала пуговицы, положила заплату на воротник, и вдруг из кармана посыпались разноцветные стеклышки.

— Это я выменяла. Я дала три фантика, а Валька мне вот это, розовое. Посмотри в него, мама, все будет розовое. Красиво, да?

— Ты больше так не делай, — неуверенно сказала Саша, — меняться нехорошо.

— А почему?

— Потому что нехорошо! — ответила Саша.

— А почему? — снова спросила Аня.