|
Ополченцы ударили их и стали теснить; тогда Сапега повернул в сторону поляков, отбил русских и помог им под прикрытием войска вернуться в Кремль. Видя, что расположение Сапеги действительно стало переходить на сторону поляков, Гонсевский предложил ему оказать такую помощь: отступить от Москвы, заняться грабежом съестных припасов в окрестностях, чтобы снабдить продовольствием нуждавшихся в нем поляков, а вместе с тем увлечь за собой часть русских и ослабить, таким образом, силы осаждавших. Сапега принял это предложение и ушел. За ним действительно была отряжена погоня, но главные ополченские силы, освободившись от опасного врага, воспользовались его уходом и снова ударили по Москве. Особенно силен был натиск на башню, стоявшую над Москвой-рекой. В ней, отстреливаясь, укрылись человек триста, в числе которых был и поручик Пеньонжек Много ополченцев полегло под польским огнем. А между тем башня была высока, неприступна, и выбить оттуда горсть дерзких смельчаков надежды не было. Однако неожиданно помог какой-то перебежчик, он сказал, что в нижнем ярусе башни находится огромный склад зелья, гранат, начиненных ядер и других снарядов и что есть широкое отверстие, через которое нетрудно пустить в башню огонь и взорвать ее Советом поспешили воспользоваться, удачно была пущена стрела, обернутая просмоленной и зажженной паклей, и на башне возник страшный пожар. Часть поляков, обезумев, стали прыгать с четвертого яруса башни в реку, но они попадали в руки осаждавших и тут же гибли; другие предпочитали сгореть живьем. Из уцелевших к тому времени, когда ополченцы завладели башней, остались только двое: поручик Пеньонжек и его товарищ. Полуобгорелые, покрытые ранами, ссадинами и кровоподтеками, они до последней возможности бились, как львы. Геройское поведение двух храбрецов привело ополченцев, несмотря на их жестокую ненависть к полякам, в изумление, невольно внушило чувство уважения к ним. Отчаянных поляков отвели к Ляпунову.
— Ну, паны, — сказал им Ляпунов, — видал я рыцарей на своем веку, сам не худо драться умею, такого же супротивства, ей-же-ей, видать не привелось. Ступайте, что ль, к нам, вместе драться будем. Пеньонжек, истекая кровью, гордо глянул на Прокопия Петровича. — Не для того дрались мы до смерти, пан воевода, чтобы изменой себя опоганить, — спокойно ответил он. — Смерть нам не страшна. Ляпунов несколько мгновений молчал, любуясь молодыми героями. — Иного ответа и не ждал я, пан, — сказал он наконец. — Пустите их, — приказал он державшим поляков ратникам. — Пусть живут в примере другим, да сами с них берите. Сдержанно, с достоинством поклонившись, поляки удалились к Москве. Осада башни хотя и стоила осаждавшим крупных потерь, но зато со взятием ее уже вся стена Белого города перешла к ополченцам, а поляки оказались оттесненными в Кремль и Китай-город. Осаждавшие тесным кольцом окружали их, лишая возможности общаться с внешним миром. Начавшийся голод у поляков грозил им страшными бедствиями. Хотя осада Москвы и затянулась, но успехи осаждавших были уже значительны. И только осложнившиеся между военачальниками ополченцев недоразумения погубили успешно начатое дело. Военачальников было трое: Прокопий Петрович Ляпунов, князь Дмитрий Михайлович Трубецкой и атаман Иван Мартынович Заруцкий. Они, по общему молчаливому соглашению, составили временное правительство под Москвой: от их имени писались грамоты в города, к ним обращались с челобитными, они распоряжались набором ополчений, сбором денежных средств, награждали поместьями и забирали их. В осуществлении этого последнего права и был главный корень зла. Первое место между этими тремя начальниками по родовитости, знатности происхождения, по старшинству принадлежало князю Трубецкому. Но человек он был недалекого ума и личного почина и власти не умел проявлять. Дела, таким образом, вершились почти исключительно Ляпуновым и Заруцким. |
