– Стивленд, – спросил я, – что будем делать с этим ножом?

Он ответил не сразу, и на секунду я испугался, что из-за меня он снова замкнется в молчании, но он все-таки ответил:

«Полагаю, ему место в музее. Ты был прав, не разрешив мне прощать. Это сложнее, чем мне казалось. Я пытался уравновесить эмоции фактами, однако у меня плохо получается взвешивать эмоции».

– У нас тоже, – утешил я его. – Даже наши собственные эмоции. Иногда со временем они обретают дополнительный вес или теряют его.

Мне внезапно вспомнился запах трюфеля в Доме Собраний, когда мы той долгой ночью успокаивали стекловаров – и Осберта, моего сына, не видно было нигде, но мы все без слов понимали, что случилось с часовыми на стене – и что может случиться с нами.

– Тебе надо бы отдохнуть. – Вайолет села и взяла меня за руку. – Знаешь, ты мог бы стать модератором.

Я попытался представить себе Сильвию девчонкой. Только что выбранным несовершеннолетним модератором. Той, кто хотела не просто выживать. Но ведь Родители явно хотели того же, судя по целям, записанным в Конституции: стремление к радости, любви, красоте и содружеству. Они решили, что для их достижения им надо покинуть Землю. Были ли они правы?

– Стивленд хочет петь, – сообщил я.

Вайолет выгнула свои внушительные брови.

Я попытался представить себе Землю – и не смог. Я попытался представить себе, что пишу историю Мира… но мне уже не удастся узнать очень многого. Слишком многого.

Тем не менее это необходимо было сделать. Я мог бы начать с того, что знаю и что смогу выяснить, чтобы наша история осталась жить, чтобы мы смогли понять, кто мы на самом деле. Наше будущее тоже станет открытием – или, если мы поймем, как пришли к этому моменту, оно станет выбором.

Я встал. Пора возвращаться к работе. К жизненным делам. К жизни, которая постепенно начнет казаться нормальной, хоть уже никогда и не станет прежней.

Вайолет тоже встала.

– Смотри, что я нашла.

Она протянула мне ячеистую корзиночку, а в ней парил кактус размером с ноготь большого пальца, небесно-голубой снизу и коричнево-зеленый сверху, щетинящийся длинными белыми колючками.

– Это Astrophytum echinocactus caeruleus. – Она тщательно выговаривала латинское название. – Их много, и они вырастают большими, метр в диаметре, но они маскируются и летают высоко, так что мы редко их видим. У этого ростка возникла течь, и он упал. Протечки могут приводить к смерти, знаешь ли.

«Протечки опасны из-за уязвимости перед хищниками, – объявил Стивленд. – Под твоей защитой он поправится».

– О, я буду о нем хорошо заботиться. Как обо всех моих кактусах. – Она взяла меня за руку. – Пойдем. Воды и солнца, Стивленд.

«Тепла и пищи».

Под солнцем, почти поднявшимся в зенит, город казался иным. Или я сам стал иным. Не таким травмированным. Дом рядом с Домом Собраний не пострадал при нападении, и его крыша сверкала. Я приостановился полюбоваться, и Вайолет задержалась со мной, оставив теплую ладонь у меня в руке.

Этот дом построили стекловары – и он был одним из немногих, которые пережили столетия и катастрофы без всяких повреждений. Эти стеклянные кирпичи они изготавливали с внутренними воздушными полостями, которые играли роль граней, – мы эту технику освоить не смогли. И потому, как и задумано, крыша сияла разными цветами. Я видел ее каждый день всю мою жизнь и часто ею восхищался. Дивился на нее и изнутри, и со стен. А вот теперь – снова с земли.

– Стивленд сказал, что красота – это связующее звено для всех нас, – сказал я. – Любовь к красоте для нас, для него и для стекловаров.