На третий день явились к Патрикееву на двор подьячий, двое ярыг, сотский, да мужики с телегами. И вывезли чуть ли не все, что было у Ивана Исаковича. Причем ценил домашний скарб подъязки нечестно — что стоило рубль, за то едва-едва давал полтину, все хорошее забирал, оставляя старье да рвань.

Жена Ивана Исаковича плакала, пробовала усовестить бесстыжего, ню напрасно. Дьяк Иван на жену прикрикнул — велел идти вон. А сам плюнул, надел шапку и — чего никогда не бывало — пошел в кабак, забрав с собой и Тимощу. За подьячим же оставил присматривать холопа своего Дёмку, что дом вел и за хозяйство радел.

В кабаке — на чистой половине — сели Тимофей да Иван Исакович одни, без послухов. Выпили по первой.

— Вот мне и плата за службу мою, — сказал Иван Исакович, и заплакал.

Тимоша, обняв опального дьяка за плечо, проговорил утешительно:

— Та беда — не беда, отец мой и благодетель, Иван Исакович.

— Да уж чего может быть хуже — хоть по миру с сумой иди.

— Главное, Иван Исакович, — голова цела, а ей цены нет. Будет голова на плечах — снова все наживешь, лучше прежнего жить станешь.

Патрикеев краем рукава смахнул слезы.

— Выпьем, Тимофей Демьянович, за удачу.

Тимоша поднял кружку, однако пригубить вина не успел — в комнату вошел целовальник.

— Прощения просим, честные господа, некий человек спешное дело до вас имеет, однако ж каково то дело — не говорит.

Патрикеев взмахнул рукой:

— Веди.

Вошел сморщенный, ростом в два аршина старичишка-ярыжка из Земского приказа, хорошо знакомый и Тимоше, и Патрикееву. Поклонился низко, подошел к самому столу, зашептал сторожко:

— Ведомо мне, Иван Исакович, от верных людей — привезли нынче утром из Сибири в Разбойный приказ бывого вологодского воеводу, а ныне колодника — Лёньку Плещеева. И тот колодник доводит на тебя, — Тимофей. Говорил, де ты ему, Плещееву, что ты, Тимофей, царю Василию Ивановичу Шуйскому — внук и Московского государства престол держат ныне мимо тебя неправдою. А те де твои слова может подтвердить Новой же Четверти подьячий Костка Евдокимов Конюхов сын, при коем ты, де, не раз сие говаривал.

— Неправда это! Оговор и великие враки! — вскрикнул Тимоша.

— А я, голубь, и не говорю, что — правда. Я тебе, голубь, то довожу, что услышать довелось, — тихо и ласково проговорил ярыга.

— А буде станет Костка на правеже запираться, то привезут из Вологды иных видоков и послухов.

— Спаси те бог, дедушке, — проговорил Тимоша и протянул ярыге рубль.

— Дешево голову свою ценишь, голубь, — так же тихо и ласково проговорил ярыга и сел на лавку.

Тимоша бросил на стол ещё три рубля. Старикашка брезгливо смел их со стола, будто объедки голой рукой снимал. Не прощаясь и не кланяясь, нахлобучил рваную шапчонку и шастнул за порог.

Иван Исакович, сощурив глаза, молчал. Затем проговорил раздумчиво:

— Перво Костю упреди. А после того, не позже завтрашнего утра вместе с Костей беги, Тимофей, за рубеж. — Иного пути у тебя нет. А чтоб Кузьма Хватов с тебя сто рублей не взыскал — сожги избу. С погорельца — долга ростовщику нет. Да и жена за мужа не ответчица.

«Ах, ловок Иван Исакович, — подумал Тимоша, — все предусмотрел, да как быстро». И, обняв друга за плечи, сказал Тимоша жарко:

— Век тебе этого не забуду, Иван Исакович.

Глава девятая. Розыск

Решёточный приказчик Овсей Ручьев издали заметил лощадь, запряженную в телегу.