Гайдуки быстро распахнули дверцы карет, отбросили подножки. Из карет, не спеша, вылезли два старика. Строго взглянули на поднимающихся по ступеням шляхтичей. Те остановились, забрякали шпорами, стали махать перед собою шляпами, касаясь пола длинными яркими перьями.

Гайдуки лихо распахнули дверь. Старики неспешно и важно вошли во дворец. За ними с непокрытыми головами, оправив по плечам парики, чинно потянулись затихшие кавалеры.

Тут и к Косте подбежал хлопчик — шустрый, синеглазый. Улыбаясь, схватил коней за уздцы. Костя дал ему грош и с замиранием сердца пошел к распахнутой настежь двери — такой высокой да красивой, какие на Москве бывали только в церквах.

Глава одиннадцатая. Канцлер Речи Посполитой

Вечером 30 июля в одной из комнат дворца Оссолинских встретились трое немолодых мужчин. Это был хозяин дома — Иржи Оссолинский, и двое его братьев — старший — Кшиштоф и младший — Максимилиан.

— Что же это делается, панове братья? — нервно проговорил Кшиштоф. И по тому, как он сказал это, было ясно, что два других Оссолинских хорошо поняли, что заботит их старшего брата.

Максимилиан удрученно молчал. Иржи смущенно опустил глаза. Затем после недолгой паузы неуверенно произнес:

— Я ничего не могу поделать с Вишиевецким. Да и сам король тоже ничего не может с ним поделать.

— Хороша Республика! — воскликнул Максимилиан. — Канцлер и король не могут найти управу на зазнавшегося подданного!

— Попробуй, найди, — ответил Иржи, — когда у Иеремии триста тысяч собственных подданных, собственная армия и даже своя монета. А замки и города Вишневецкого укреплены получше королевских фортеций.

Люди Вишневецкого захватили наш обоз и разграбили два наших села, конечно же, не потому, что пану Иеремии стало нечем платить своим слугам.

Эти грабежи есть акт политический. И направлен он против меня канцлера Речи Посполитой, ибо я — сторонник сильной королевской власти, а пан Иеремия — её первый враг.

Он хочет быть абсолютно независимым от Варшавы и потому сеет раздоры, поощряет разбой и потворствует распрям во всех землях государства, кроме собственных своих владений, чтобы стать самым сильным среди ослабленных междоусобицами магнатов.

— Ты все хорошо объяснил, Иржи, — с нескрываемой иронией произнес Кшиштоф. Скажи теперь только одно: что делать нам, братьям Оссолинским, после того, как налей фамилии нанесены ущерб и оскорбление?

— Терпеть и ждать своего часа, — бесстрастно произнес канцлер. — В политике чаще всего побеждает тот, кто умеет ждать. «Что же тебе ещё остается?» — подумали и Кшиштоф и Максимилиан с раздражением.

Неловкую тишину прервал робкий стук в дверь.

— Войдите! — крикнул канцлер.

На пороге появился ливрейный гайдук и рядом с ним незнакомый канцлеру гонец — высокий, жилистый, зеленоглазый.

— От его милости пана Адама Киселя до вашей светлости, пан князь, произнес гайдук громко и тихонечко подтолкнул гонца в спину.

Иржи шагнул к двери, взял из рук гонца пакет и с хрустом поломал печати.

Быстро пробежав письмо, он еде заметно улыбнулся и, возвратившись в глубину комнаты, открыл стол. Письмо исчезло во тьме одного из многих ящиков, а на свет — оттуда же — появилась золотая монета. Канцлер по-мальчишески подбросил монету, ловко поймал её и с улыбкой протянул гонцу. Гонец улыбнулся и, тряхнув в поклоне светлыми кудрями, быстро вышел за дверь.

— Чему ты улыбаешься, Иржи? — спросил Кшиштоф, как только братья остались одни.

— Может быть, теперь нам недолго придется ждать погибели зрадцы Иеремии, — задумчиво проговорил Иржи и снова улыбнулся.