— Вера, князь, не одних попов дело. За веру сражаться треба, особь, если её со всех сторон теснят. А у нас, в Речи Посполитой, нет тех обид, каких бы не испытали мы, приверженные от отцов наших греческому закону. И я потому тебе — защита и опора, что и ты, князь, в одной со мною вере рожден.

— Это дело ясное, Адам Григорьевич, — проговорил Тимоша, все ещё не понимая, куда клонит старый сенатор.

— Ну, а если — ясное, то слухай со вниманием. Речь Посполитую составляют пять народов — поляки, или ляхи, как называют их в Московии, литовцы, малороссы, белорусы и русские. Есть ещё и другие — малые, — но не о них сейчас речь. Поляки — сплошь привержены римскому закону католической церкви. Литовцы — тоже во многом числе, а малороссы, белорусы и русские — православные. А так как король и магнаты — католики, то начальные люди государства теснят православных, хотя в битвах за Речь Посполиту равно льется кровь и тех и других. Но только два народа — поляки и литовцы — имеют свои сеймы, своих канцлеров и могут принимать собственные ординации. А православные, живущие на земле польской короны, и их единоверные братья в Великом Литовском княжестве лишь исполняют эти законы, платят налоги да ходят на войну.

И всю мою жизнь, Иван Васильевич, воюю я за то, чтоб не утесняли нас, православных, чтоб не высилась папежская рука над апостольской и вселенской церковью нашей. Да вот беда — немного у меня помощников.

Адам Григорьевич вздохнул ещё раз, сокрушенно покачал седою головой.

— Как же, Адам Григорьевич, могу я в сем великом деле подмогу тебе учинить?

Кисель опустил глаза. Сказал глухо:

— О том и речь пойдет, князюшка. Был ты в Вологде архипастырем обласкан и взыскан и то тебе показалось мало и ты, желая правду отыскать, из гиперборейских пустынь прибежал на Москву.

Тимоша согласно кивнул.

— И из Москвы ты снова утёк, обидел тебя царь Михаил и бояре его: не дали тебе в Вологде наместничества, попрали твое доброродство.

Кисель поднял голову, строго взглянув на собеседника. Тимоша снова кивнул согласно.

— А в Речи Посполитой чего ты чаешь найти? Веселого да сытого житья? На такое житье и здесь притязателей довольно.

И Тимоша вспомнил — лес под Киевом и сказанные ему Костей слова: «В золоте будем ходить и на золоте есть, как и подобает великим мужам, кои от одного короля к другому служить отъезжают!» И вспомнив это, от дурного предчувствия заробел: не просто, видать, зарабатывают веселое да сытое житье. Желая переменить разговор, Тимоша сказал:

— И всё-то ты, Адам Григорьевич, меня пытаешь: что да как? А ну, я тебя спрошу — зачем ты меня в Варшаву везешь? С золотых тарелей кормить? Ренским вином поить? Или же к какому делу приспосабливать? А ежели едем мы с тобой для какого дела, так скажи мне о нём испряма, без утайки.

Кисель надел очки, в упор посмотрел на Тимошу. Покрутил ус.

— А и скажу. Непряма. Без утайки. Ты нам таков как есть — не надобен. Воевод да подскарбиев, каштелянов да гетманов у нас и без тебя довольно. Нам нужен — русскому царю первого градуса супротивник и супостат. Чтобы подыскивал под ним государство, чтоб трон его шатал беспрерывно.

У Тимоши снова нехорошо стало на сердце: вспомнил Вологду, книжищу Варлаама, и то, как из книжницы в дом придя, на себя в зерцало глядел — на Шуйского — царя похож ли?

— Если ты Шуйский — князь, то отеческий стол должен взять и никому отнюдь его не уступать. Ну, а ежели — кто иной, тогда и говорить нам с тобой не о чем.

Тимоша скривил рот набок, развел руками, сказал с обидой:

— Неверки такой не ждал от тебя, Адам Григорьевич.