— На два-три дня.

— Ты всегда так говоришь, а стоит тебе туда попасть, сразу находится тысяча дел и ты застреваешь!

Филипп благодушно засмеялся:

— Уверяю тебя, я не задержусь.

Уступив, Кароль тоже засмеялась и бросила на мужа нежный и снисходительный взгляд. Даниэль залюбовался их согласием. Не часто встретишь столь дружную чету, да еще в таком возрасте! А Жан-Марк и Франсуаза, уткнувшись в свои тарелки, будто и не подозревали, как им повезло с родителями.

После обеда Даниэль ушел к себе и сел готовиться к контрольной работе по истории, которая была совсем некстати, если учесть, что экзамены начнутся через полтора месяца. Но ребята договорились между собой написать не больше десяти строк. Ведь это просто немыслимо, форменное избиение младенцев. Преподаватели будто нарочно задались целью внушить ученикам отвращение к наукам, и даже правительство в этом году настроено против молодежи. Однако Даниэль был слишком поглощен предстоящей поездкой, поэтому возмущался скорее по привычке, так же, как делал по утрам зарядку. Едва он уткнул нос в тетради, дверь открылась и в комнату стремительно вошла Франсуаза. Лицо ее было какое-то странное, щеки в пятнах, глаза полны слез. Она поцеловала брата и сказала:

— Ты был совершенно прав, когда дал отпор папе! Никогда не жульничай! Не жульничай, Даниэль, умоляю тебя!

И тут же убежала. Даниэль ничего не понял. В общем-то, все девчонки чокнутые. Но до сих пор он считал, что сестра — счастливое исключение. Неужели она такая же, как остальные? И все же он очень любил ее, с ее неуклюжестью, трудолюбием и покладистым нравом. Даниэль включил проигрыватель и попытался повторить новый танец, который ему показала Даниэла. Правда, он никак не мог вспомнить, когда нужно подпрыгивать — после того, как сделаешь два шага вперед и два в сторону или же после каждого шага. Впрочем, какая разница. Только дураки могут ради танцев забывать обо всем на свете. Нельзя быть исследователем и в то же время поспевать за всеми новинками моды. Даниэль потоптался минуты две, сбился с такта, затем, разочарованный, уселся под рыбой со светящимся животом и стал зубрить историю, мерно покачивая головой и прищелкивая пальцами.

XXVI

С потолка свешивались бутылки из-под кьянти, разноцветные стеклянные шары, связки сухого перца, бутафорские окорока. Рыбацкая сеть служила занавесом, наполовину скрывая вход. На зеркале белой краской было написано меню. Звуки мандолины доносились из усилителя. А в глубине длинного зала хозяин с багровым лицом, хмельной от жары, усталости и марсалы, один за другим совал в печь противни с лепешками из светлого теста.

Ставя на стол два дымящихся блюда, официант обжегся и выругался. Франсуаза заказала пиццу с ветчиной и помидорами, а Жан-Марк — с морскими моллюсками. Каждый дал попробовать другому кусочек от своей порции. Трудно было определить, у кого вкуснее. Франсуаза так радовалась встрече с братом, что почти забыла о своих горестях. А он заставил ее выпить целый стакан темного, душистого и терпкого вина. Вино сразу ударило Франсуазе в голову, и она закачалась на волнах красного океана. Вдруг захотелось смеяться. Все вокруг было так чудесно: итальянская экзотика, шум, толкотня. Какие-то девушки входили, надменно оглядывали сидящих, неторопливо пробирались между тесно стоящими столиками, по-приятельски целовались со знакомыми, затем как бы нехотя соглашались отведать болонского спагетти или лимонного шербета. Как это просто у них получалось! О, если бы и она могла так. К их столику подходили товарищи Жан-Марка. С братской гордостью он представлял их Франсуазе, и ее это трогало. Один из них, Дидье Коплен, посидел минут десять. У него было открытое, застенчивое и умное лицо. Разговаривая, он все время смотрел на Франсуазу.

— Это мой лучший друг, — сказал Жан-Марк, когда Дидье ушел.