|
Несколько лет назад она собрала стихи и послала их своему деверю, Генри, у того в Оксфорде маленькое издательство. Однако Генри в ответ написал, что Сарины стихи, хотя и безусловно, «выдающиеся», не вполне вписываются в то направление, в котором «Экинокс» намерен развивать свои серии. Она до сих пор не может взять в толк, почему даже Генри с его любовью к викторианской мебели, книгам и переплетам восемнадцатого века, старинному фарфору и пухлым романам — персонажа во всех своих проявлениях чуть ли не барочного — тем не менее восхищают стихи ловкие, гладкие, минималистские, организованные по принципу современных приборов. Она включает компьютер, но тут звонит телефон.
— Сара? — говорит Эд. — Привет. Послушай, мы попали в переплет. Она уже выложила двадцать тысяч за госпитализацию. Госпитализация и оздоровительная программа покрыты, но тысячу шестьсот за консультации Клейна они отказываются покрыть. — Что это значит? — Они говорят, что консультации они покрывать не намерены. Мы оспариваем счет, так что… — Как она? — спрашивает Сара. — Не так чтобы. Плохо ориентируется, ослабела. Исхудала. — Он вздыхает. — Сара, как только я приехал, мне стало ясно: вот оно. Дальше обманывать себя нельзя: она не может оставаться здесь одна. Придется взять ее домой. — К себе? Ты это имел в виду? — Ну да, нам придется привезти ее обратно в Вашингтон. Сара задумывается. — Я могу отменить занятия в четверг, — говорит она. — Постараюсь прилететь завтрашним рейсом.
Сара и Эд сидят в кабинете доктора Стивена Клейна. Саре эта сцена смутно напоминает разговор в кабинете заместителя директора школы Вудро Вильсона об успеваемости их сына Бена. — Видите ли, каждый день пребывания Розы здесь я консультировал ее, как минимум, час, и это были частные консультации, — сообщает им доктор Клейн. — Вы имеете в виду те консультации, когда вы… Кстати, в чем именно они заключались? — Я слушал ее. Разъяснял ей, чем грозит лекарственная зависимость, в чем опасность привыкания… Эд обрывает его. — Я знаю одно: моя мать ужасно выглядит, она исхудала, вы ее довели. Доктор Клейн качает головой. — Вспомните, вы не видели ее, по меньшей мере, полгода. К тому же она отходит после колоссальной передозировки. — Колоссальной передозировки! — Эд вспыхивает. — Так вот как вы запугиваете своих пациентов? Послушайте, моей матери восемьдесят семь. Применять к ней вашу шоковую терапию недопустимо. Вы определили ее в одну программу со сворой несовершеннолетних наркоманов. Я полагал, мы живем в эпоху мультикультурализма, обоюдного уважения, внимания к личности. А вам, вам лишь бы с плеч долой: вы отправили пожилую женщину на терапевтический конвейер, не считаясь с ее возрастом, не учитывая, в какой культурной среде она выросла… — Разрешите кое-что вам показать? — спрашивает Клейн. Он ставит на видео кассету, включает телевизор. — Роза, — слышится женский голос, — Вы разрешите записать наш разговор на видео с тем, чтобы вы и/или ваша семья могла позже посмотреть эту запись? — Разрешаю, — отвечает Роза. Она сидит на больничной кровати, такая маленькая, седая, из ее вены торчит капельница. — А теперь, Роза, скажите, как вы себя чувствуете, оцените свое состояние по десятибалльной системе, единица означает — очень плохо, десять — очень хорошо. — Хуже некуда, вот как я себя чувствую, — говорит Роза. |
