— Вы слышите, что он говорит? — спрашивает Зеэв. — Я ни слова не слышу.

— Совсем ничего не слышу, — отвечает Эд. — И, по правде говоря, ничуть об этом не жалею.

— Вот как? А я считал, эти штуки по вашей части.

— Почему вы так решили?

— Я-то думал, что Джон нахватался этой ортодоксии от Мириам.

— От моей дочери? Вот уж нет!

— Тогда откуда он ее набрался? Я отправляю сына в ешиву, чтобы он немножко подучил иврит. И что я получаю в результате? Ученого талмудиста. Откуда он набрался этой ортодоксии? Вот что я хотел бы знать!

— Как бы там ни было, — говорит Эд. — Я постараюсь повеселиться на свадьбе, а все прочее побоку.

Зеэв хлопает Эда по плечу.

— Мы думаем одинаково, — говорит он.

Но вот речь закончена, мужчины враз грянули песню. Взявшись за руки, они ведут хоровод вокруг Джона. В танце увлекают его, чуть не придавив Генри к стене, из вестибюля. Сжимая покрепче бокал и китайский овощной рулет, Генри выбирается в банкетный зал.

— Генри, иди сюда, — зовет его Сьюзен. — Поторопись, иначе ничего не увидишь.

Но они так и не видят, как Джонатан, выбравшись из толпы мужчин, встает перед Мириам. Откачнувшись на каблуках, он опускает ей на лицо фату. Тут мужчины снова запевают песню и в танце увлекают Джона прочь. Фотограф рвется еще поснимать Мириам в окружении семьи: братьев — они побрились и припарадились; сестры — та говорит Розе, что во всех этих кружавчиках она — ни дать ни взять, подушечка для булавок; Эда — у него такой вид, точно он силится что-то припомнить. Но Сара пресекает съемки, говорит, что они и так вышли из расписания.

В молельном зале флейта играет израильский вариант песенки на тему «Песни песней», и Мириам идет по проходу, по обеим ее сторонам — Эд и Сара. Гости при ее приближении встают. Генри смотрит, как племянница медленно плывет по узкому проходу, подол ее платья, волнуясь, бьется о родительские колени. И ничего не может с собой поделать, плачет. Сьюзен открывает сумочку, протягивает ему бумажные салфетки.

— Они мятые, но чистые, — шепчет она.

Генри промокает слезы.

— Правда, она — прелесть? — говорит Сьюзен.

— Да, но я не из-за этого плачу, — говорит Генри. — Просто мне вспомнилась наша свадьба.

— Наша была совсем другая, — говорит Сьюзен.

— И все равно я ее вспомнил, — отвечает Генри.

Роза, хоть и сидит в первом ряду, не слышит ни слова. Ее слуховой аппарат барахлит, видимо, она не может его наладить. Слова обряда, звуки веселья, то слишком громкие, то слишком тихие не в диапазоне ее аппарата. Раввин бормочет в микрофон, точно у него каша во рту. Раввин ей сомнителен. Ему лет тридцать, не больше, ну что это за раввин. Роза подметила, что у него даже обручального кольца нет. Какой-то он неосновательный, и вид у него грустный. Возможно, у него была подруга, и он сделал ей предложение, а она ему отказала! Впрочем, это ни к селу ни к городу. У настоящего раввина не может быть таких скорбных глаз. Зато Мириам — невеста до кончиков ногтей. Роза никогда не выбрала бы такое платье, но Мириам оно к лицу. Розе по вкусу более строгий стиль. Без бантиков и рюшечек. И еще она настояла бы на настоящем свадебном марше. Не вагнеровском, нет, но хотя бы на мендельсоновском.

Раввин вручает Джону лампочку, завернутую в салфетку, и Джон давит ее своим черным флоресхаймовским ботинком. Когда оркестр в последний раз заводит клезмерскую мелодию, Розин слуховой аппарат трещит. Семья и невеста с женихом устремляются назад по проходу, и напряжение, не оставлявшее их все утро, отпускает.