— Не хватает.

Уилл молча смотрит на него.

— С вас двадцать фунтов семь пенсов.

— Прошу прощения?

Кассир чувствует, как где-то глубоко внутри зарождается страх, но не прислушивается к его невнятному голосу.

— Вы немножко перелили, — поясняет он.

— На семь пенсов.

— Ага.

— На целых семь пенсов?

— Ну да.

Уилл постукивает по лицу королевы на банкноте.

— Боюсь, у меня больше нет.

— Мы принимаем любые карты. «Виза», «Мастеркард», «Дельта»…

— У меня нет карточки. Я ими не пользуюсь.

Парень пожимает плечами.

— Ну, с вас двадцать фунтов и семь пенсов. — Он втягивает верхнюю губу, чтобы подчеркнуть свою непоколебимость.

Уилл смотрит на кассира. Сидит тут в спортивном костюме, со своим журналом, с айподом, с результатами неудачных экспериментов с растительностью на физиономии — и при этом с таким видом, будто он представляет собой нечто оригинальное, созданное им самим. А между тем в его крови чувствовался бы привкус древних корней, тяжелой и длительной борьбы за выживание в течение сотен поколений, отзвуки голосов предков, о которых он никогда не слышал, ароматы непостижимых эпических времен, нотки первобытных истоков его существования.

— Тебе действительно так важны эти семь пенсов? — спрашивает Уилл.

— Менеджеру важны. Да.

Уилл вздыхает:

— Видишь ли, в мире есть проблемы и посерьезнее.

Он задумывается об этом парне. Есть такие люди, которые подсознательно догадываются, кто ты такой, и втайне мечтают тебя напоить. Не того ли он добивается?

Уилл отходит, глядя на свое призрачно-серое отображение на экране системы видеонаблюдения. Он дергает на себя дверь, но она не открывается.

— Вы не уйдете, пока не заплатите полную сумму.

Уилл улыбается, столь наглядная демонстрация свойственной некровопьющим мелочности его искренне забавляет.

— Ты действительно так дешево оцениваешь свою жизнь? В семь пенсов? Да что ты купишь на эти деньги?

— Я тебя не выпущу. Полиция уже едет за тобой, приятель.

Уилл вспоминает об Элисон Гленни, заместителя комиссара манчестерского отделения полиции. Она уже много лет жаждет его смерти. «О да, — думает он. — Полиция постоянно за мной едет».

Уилл направляется обратно к кассе.

— Ты чего-то от меня хочешь? В этом дело? Видишь ли, мне кажется, что за этими твоими мелкими придирками стоит нечто большее. По-моему, ты просто очень одинокий парень на очень одинокой работе. И из-за такой работы у тебя рождаются определенные желания. Тебе хочется человеческого общения… человеческих… прикосновений…

— Отвали, пидор.

Уилл улыбается:

— Отлично. Явно подчеркивает твою гетеросексуальность. На сто процентов. Без базара. Ну, так что пугает тебя больше? Что я тебя убью? Или что тебе это понравится?

— Полиция скоро приедет.

— Хорошо, тогда, я думаю, будет лучше, если ты откроешь кассу.

— Что?

— Открывай кассу, я сказал.

Юноша тянет руку под прилавок, не сводя глаз с Уилла. Он достает кухонный нож.

— О, ножик. Фаллическое орудие, символизирующее вторжение и проникновение.

— Отвали, ясно?

— Проблема в том, что для меня тебе потребуется что-нибудь побольше. Что-нибудь, чем можно пронзить насквозь.

Уилл закрывает глаза и вызывает в себе древние силы. Он немедленно преображается и начинает заговаривать кровь.

Парень не сводит с него глаз. Страх переходит в слабость, затем в тупую покорность.