Только на следующий день, когда она явилась к нему — во сне, похожем на картину Веронезе, — Уилл осознал правду. Дело происходило в шестнадцатом веке, на каком-то венецианском свадебном пиру. Карлик-виночерпий наполнял ее золотой кубок. Великолепные дамы, сидящие за столом, были разряжены в пурпурные шелка, в пышные сказочные платья, и только Хелен выглядела точно так же, как в день их знакомства: простая синтетическая водолазка, едва заметный макияж, волосы просто расчесаны, без укладки. И все же никто в этой ожившей во сне фреске не мог сравниться с ней, никто другой не интересовал Уилла.

Он летел к ней вдоль бесконечно широкого праздничного стола и вдруг заметил сидящего рядом с ней мужчину, одетого как принц эпохи Ренессанса, с лавровым венком на голове. Он что-то неслышно шептал Хелен на ухо, и она улыбалась. Только когда он встал, Уилл узнал в нем Питера.

Он постучал золотой вилкой по своему кубку. Все, даже обезьяны, замерли, чтобы выслушать его.

— Благодарю, благодарю вас, лорды, герцоги, пигмеи, карлики, однорукие жонглеры, малые приматы, дамы и господа. Я очень рад, что в этот особенный для нас день вы собрались здесь. Теперь, когда Хелен стала моей невестой, мне больше нечего желать… — Хелен опустила взгляд на тарелку с мясом фламинго и скромно улыбнулась. — Мне остается лишь оформить наши особые отношения. — Уилл с ужасом наблюдал, как Питер опускает воротник ее водолазки и кусает ее в шею. Хелен вздрогнула от удовольствия, усугубляя мучения Уилла.

Свадьбы ему вообще никогда не нравились, но ни одна не производила на него столь жуткого впечатления. Глядя, как Питер льет жидкость из кубка Хелен в рану на ее горле, он понял, что она пила не вино, а кровь Питера. Уилл рванулся вперед с криком «Нет!!!», но на него накинулась сотня обезьян, они принялись душить его, и он провалился во тьму. Проснувшись в холодном поту, он вынужден был признать, что случилось невозможное.

Уилл Рэдли столкнулся с чувством, до ужаса и отвращения похожим на любовь.

За две недели до их настоящей свадьбы он снова вернулся в Лондон и спал в фургоне, украденном у белого растафари в Кэмдене. Однажды вечером Уилл зашел в квартиру — он знал, что брата нет, и не мог удержаться.

— Хелен, я тебя люблю.

Она оторвалась от телевизора — там опять рассказывали про бои в Югославии — и перевела взгляд на него, откинувшись на спинку подержанного кресла-качалки:

— Что-что?

Уилл смотрел ей в глаза без тени улыбки, сосредоточившись на ее крови.

— Я понимаю, что не должен этого говорить, Питер все же мой брат, но я тебя обожаю.

— Уилл, не смеши.

— Можешь смеяться надо мной, сколько хочешь, но это чистая правда. Когда я смотрю на тебя, слышу твой голос, вдыхаю твой аромат, мне хочется схватить тебя и улететь далеко-далеко.

— Уилл, прошу тебя. — Очевидно, он ее нисколько не интересовал как мужчина. — Питер твой брат.

Уилл не кивнул, не покачал головой. Он старался вообще не шевелиться, лишь бы не упустить ее взгляд. За окнами выла сирена полицейской машины, несущейся по Клэпхем-Хай-стрит.

— Хелен, ты права. Самые сокровенные тайны почти всегда неприличны. Но какой в них, на хрен, смысл, если правду не говорить? Объясни мне, пожалуйста.

— Питер вернется с минуты на минуту. Перестань.

— Я бы перестал. Конечно, я бы перестал. Если бы не был уверен, что ты испытываешь то же самое.

Она закрыла глаза руками, прервав зрительный контакт.