|
Попробовал немножко походить после обеда. Еще похудел. С 30 сентября потерял два кило четыреста. Сердце сдает. Дигиталин дважды в день. Страшная потливость. Боли, слабость, сухой кашель, удушье - все удовольствия разом. А когда меня спрашивают, как я себя чувствую, отвечаю с полным убеждением: "Неплохо..." 13-е. Швейцарские газеты сообщают, якобы из достоверного источника, что новый немецкий кабинет обратился окольным путем к Вильсону{707} с предложением начать переговоры. Прямое предложение немедленного перемирия. Правдоподобно, ибо последняя речь канцлера в рейхстаге была откровенным предложением мира. И это Германия, вчера еще столь дерзкая! Только бы союзники, чего доброго, не зарвались! Только бы удержались от искушения, не слишком бы вознеслись... В каждом их слове - наглость выигравшего скачку жокея! Уверен, что сам Рюмель позабыл свои мрачные весенние предсказания: должно быть, из всех сегодняшних триумфаторов Рюмель - самый непримиримый. Слово "радость", которым пестрят страницы французских газет, звучит просто оскорбительно. "Облегчение" - да, но только не "радость"! Нет, можно ли забыть так быстро ту лавину горя, которая нависает над Европой! Ничто, даже окончание войны не отменит того, что боль господствует и длится. 14 октября, ночь. Снова бессонница. Ловлю себя на том, что жалею теперь об отупляющей сонливости, которая была у меня в период инфекции. Голова пустая, полное безразличие. Во власти "призраков". Сознания хватает только на то, чтобы как следует прочувствовать страдание. Мне хотелось запечатлеть в этом дневнике свое "я". Для Жан-Поля. Но когда я начал писать, я был уже неспособен сосредоточиться, мыслить последовательно, работать. Еще одна неосуществленная мечта. Пускай так. Полнейшее безразличие, расползается, как масляное пятно. 15-е. Генеральное наступление. |
